Челленджер
Шрифт:
Глава 2
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушённый,
Предаться неге творческой мечты.
Проснувшись от настырно повторяющихся звонков, подскакиваю и хватаю телефон.
– Алло?
Первый день работы – единственная чёткая мысль, которой удаётся оформиться в моей голове. Смотрю на экран – 7:46.
– Это твой новый начальник Ариэль. Ты где?
– Я… я в постели.
Повисает
– Дома, – хрипло сообщаю я, потирая заспанные глаза.
– Почему ещё не в пути?! Мы же договорились, что ты прибудешь в девять!
– Мы о времени не договаривались.
– Вот как? Хм… Вообще, я и сам прихожу поздно, так что это даже удобно.
Я наскоро собираюсь и завожу свой Challenger [3] . Мимо проносятся опрятные домики. В зеркалах, слепя глаза, поблёскивает весеннее солнце. Ветвистые трещины на мостовой аккуратно залиты гудроном. Выруливаю на шоссе Pacific Coast Highway, полчаса, и я на парковке аэропорта. Миновав автоматические двери, иду вглубь зала, озираясь в поисках регистрационной стойки, и сквозь гомон толпы различаю знакомые голоса.
[–3–] Challenger – полуспортивный автомобиль компании Dodge (классический muscle car).
– Сэр, не соблаговолите поделиться адресом вашего портного?
Вразвалочку приближается пёстрая троица чудесных раздолбаев – группа "Bizarre [4] … чего-то" во всей своей неизъяснимой красе.
– Эк вырядился! – Ли скалит зубы на мой свежевыглаженный костюм. – У тебя что – суд или похороны?
– О-ля-ля, зачётный галстук! – под дружный гогот приятелей Майк отвешивает галантный поклон. – Прошу прощения, сэр, я не совсем компетентен в данном вопросе, скажите, это виндзор или полувиндзор?
[–4–] Bizarre – причудливый, экстравагантный.
– Чего? – рассеянно бормочу я, пытаясь уследить за потоком их неудержимого веселья. – О чём ты?
– Не бери в голову. Давай лучше дунем!
Майк, который, естественно, никакой не Майк, а Миша – еврейский мальчик-шалопай из города Питера, один из множества знакомых, приобретённых за последние годы тусовочной жизни, является предводителем этой шайки. Живут все трое в особняке Эда в Малибу, где и находится их студия. Играют своеобразный микс этническо-электронной музыки. Когда на Ли накатывает вселенская тоска, в этот винегрет примешиваются средневековые напевы и готика. Эд – большой весёлый американец из состоятельной семьи, чего он стыдится, вращаясь в околомузыкальных кругах, где модно слыть оборванцем. По собственному мнению, настоящим талантом он не обладает, и с благоговением смотрит на людей, как-либо причастных к искусству.
– А чувачки в синем? – я киваю в сторону охранников.
– Так у нас справки [5] , – подмигивает Ли.
На улице Майк неуловимым движением заправского фокусника извлекает два здоровенных джойнта.
– Э-э… У вас-то справки, а мне бы улететь без приключений, – увлекая их за собой, я направляюсь за угол.
– Не бoись, профессор. Затянешься – и сразу улетишь.
Ли – негр, то есть, афроамериканец, у него широкая улыбка и, кажется, в голове всё время играет регги, хотя по их музыке этого не скажешь.
[–5–] В описываемое время в Калифорнии, имея
– Так куда ты намылился в таком прикиде? – Миша протягивает косяк, а второй раскуривает сам.
– У-у! Сегодня поистине историческое событие! – гордо выпятив грудь, я выпускаю дым поверх их голов. – Я начинаю работать!
– Менеджером в Бургер Кинг?
Я пытаюсь отшутиться, но словесный водоворот неумолимо влечёт их всё глубже и глубже.
– Интересно, сколько это продолжится… – хохочет Майк. – Поди – месяц-другой не больше.
– Да какой там! – не унимается Ли. – Недели три от силы!
– Максимум четыре, – вворачивает свои пять копеек Эд.
Отсмеявшись, они наперебой выдвигают гипотезы, что произойдёт раньше: я уволюсь или меня выгонят. Дождавшись, пока все выскажутся, я решаю, что самое время сворачивать эту животрепещущую дискуссию.
– Так, понятно, – говорю я резче, чем хотелось бы. – Вас-то как сюда занесло?
– Ох, видите ли, сэр, – принимается за своё Миша, – мы держим путь к берегам туманного Альбиона. То бишь в его столицу.
– Турне по ночным клубам Сохо, – подхватывает Ли. – Выступим, попьём клёвого пивка и обратно.
Заслышав очередное объявление, приглушённо доносящееся из павильона, я вспоминаю о времени.
– Ладно, хороших гастролей. Пойду регистрироваться, пока не развезло.
Попрощавшись, спешно направляюсь ко входу, как вдруг меня осеняет, я оборачиваюсь и кричу:
– Эй, клоуны, какой Лондон?! Это же терминал для внутренних рейсов!
Они растерянно оглядываются на Майка.
– Вам в меж-ду-на-родный!
Самолёт Bombardier Q400 компании Alaska Airlines. Оснащён двумя турбовинтовыми двигателями, крейсерская скорость 667 км/ч, размах крыла 28 метров, максимальная взлётная масса 29 1/4 тонн, максимальная посадочная 28.
Миром правит наука. Даже не так – наше бытие практически целиком и полностью определяет наука. Если бы не наука, то мы с вами не пребывали бы в комфортабельной обстановке, сытые, удобно одетые и даже обутые, а торчали в какой-нибудь дремучей чащобе, кутаясь в провонявшие обрывки шкур, каждую ночь зверея от холода и доедая подгнившую требуху позавчерашней добычи. Хотя и такие деликатесы были бы редкостью, так как в рационе лесных жителей преобладали жуки и личинки, выковырянные из трухлявой коры, вприкуску с мхом того же происхождения. Да и вообще, лесные люди в подавляющем большинстве не доживали до нашего с вами возраста. Но, слава науке, мы ещё не окочурились, а благополучно выбрались из каменного века и столько всего наворотили, что мир уже конкретно трещит по швам.
Над головой зажглись лампочки, все дружно пристегнулись и самолёт принялся выруливать на взлётную полосу.
Достоевский утверждал, что красота спасёт мир. Красота всегда казалась непостижимой и таинственной. Художники, композиторы, поэты, писатели веками искали её формулу. А современная математика нашла и выразила её простым дифференциальным уравнением. И сейчас, вопреки уставу научной гильдии, я поведаю вам эту страшную тайну.
Красота – это непрерывность второй производной. Всё до отвращения просто. Производная – это скорость изменения величины, а вторая производная – это производная производной. Кроме того, вторая производная пропорциональна мере кривизны. Соответственно, её непрерывность гарантирует непрерывность изгиба линии, то есть определённый уровень гладкости. И именно по этой причине сегодня всё такое круглое и пухлое.