Человек с именем
Шрифт:
Первое, что мы открыли — крепкое словцо, одно, было написано много раз, ёлочкой, на целую страницу. И Дэн заржал и сказал, что теперь верит — я точно Саторини, но такие стихи он и сам может сочинять целыми томами.
А мне почему-то стало ужасно неловко, даже в жар бросило.
— Это я так, — говорю. — Шутки ради.
Дэн на это только хмыкнул:
— Ну-ну. Давай дальше поглядим.
Поглядели. Пока Мида одевалась, мы прочитали ужасно много стихов, они были написаны то ёлочкой, то крест-накрест, то по диагонали, состояли из очень понятных слов,
А рифма попалась только один раз: «Давным-давно — говно».
И всё это время мне хотелось выжечь себе глаза и провалиться сквозь землю. Зато Дэн очень радовался. Говорил, что он тоже поэт, не хуже меня — и точно, выдавал рифмы, которые гораздо оригинальнее звучали.
Когда Мида вышла, вся в розовом, и в розовом боа из искусственных перьев, и в туфлях на золотой подошве, и засыпанная золотой пудрой, я уже сильно жалел, что сказал им про Саторини. Мне было дико стыдно, в жизни не было так стыдно.
И когда Мида спросила: «Ну, мальчики, как стихи?» — я сделал морду, как на той фотографии, и сказал:
— Я чего-то разочаровался в этом деле. Не хочется больше стихов писать. Пойдёмте лучше смотреть картинки.
В Арт-Галерее было полно народу, но на нас глядели, как на диво. Оно и понятно: боевых киборгов тут не водилось, не то место. Зато генномодифицированных или трансформов толкалась пропасть: и девицы, переделанные из парней, и парни, недоделанные до девиц, и дамочки с имплантатами везде. И пожилые господа с пластмассовыми лицами и искусственной сединой, а с ними — искусственные создания непонятного пола с периферией, замаскированной под пирсинг. И детки с мрачными глазами старых ведьм. И какие-то эфемерные, манерные, бледные существа вяло переставляли длиннейшие ноги и посматривали на публику из-под тяжёлых век — взгляды у них были такие, что оторопь брала.
Одеты они все были шикарно и глупо, как по телеку.
Мида была в восторге. Она сияла в своём незатейливо-розовом, как лампочка, и разглядывала всю эту кодлу с почтительным любопытством. И щебетала:
— Ах, мальчики, вот это — настоящая богема!
А мне эта настоящая богема не особо нравилась. Не чувствовал я себя как дома. И сам музей мне не особо понравился, хотя я его как-то смутно припоминал сквозь туман. Неуютно мне тут было, будто под прицелом стоишь. Изменился я после смерти.
Настоящая богема не рассматривала картинки и прочее, что там было выставлено — она тусовалась. А я осматривался и удивлялся. Ну что за штука это искусство?! Вот, например, стоит кусок какой-то железяки, к нему микросхемы приклеены суперклеем. Сверху — кукольная головка. Называется «Нежность». А я — тупой киборг, какой в этом смысл, хоть убей, не могу понять.
Зато Дэн веселился: нашёл унитаз, из которого бьёт питьевой фонтанчик, и ржал, как дурак. «Источник Истины» подписано — умора, до чего смешно, ага. Как раз на уровне дэнова понимания шуточка.
А я сам, господин Саторини, оказался — художник-ногист. В смысле — краску по
Для понта названо.
И тут, у них, это считается творческой находкой. Галерея за большие деньги предлагала эти потоптанные полотна — кто-то даже покупал: на месте некоторых фотокопии висели с надписью «оригинал продан». И Дэн с Мидой ценами очень заинтересовались.
Дэн говорит:
— Идея, конечно, богатая — ногами рисовать. Ты бы красок только побольше брал, разных цветов, а то однообразно выходит.
И Мида согласилась:
— Точно. Поярче — было бы лучше, по-моему. Солнце всё-таки… Хотя, ты, Хербиус, художник, тебе виднее.
А мне опять было стыдно до смерти, но я сделал важное лицо. Богема на меня посматривала и шушукалась, надо думать — заметила мое сходство со мной самим при жизни, и я растопырился, как мог. Будто мне не привыкать всем раздавать автографы.
Но больше всего хотелось сбежать.
— Ладно, — говорю. — Хорошего помаленьку. Оценили — и хватит.
Ребята на меня посмотрели уважительно и согласились.
Надо было всё это дело как-то пережить, и я взял отпуск на целую неделю. И почти всю эту неделю нажирался в хлам, а когда почувствовал, что уже дошёл до кондиции — купил холст на подрамнике, большую коробку масляных красок и бутылку чего-то вонючего, чтобы стирать эти краски с себя.
Потом закрылся у себя дома, выключил окно и все средства связи, врубил кондиционер, положил холст на пол, снял ботинки с носками и стал создавать шедевр.
Процесс оказался неожиданно занимательный. Правда, вышла полная фигня, но при жизни у меня получалось ещё хуже. И ноги я потом за один раз до конца не отмыл — они ещё долго отдавали где в желтизну, где в синеву. Но в ботинках всё равно не видно.
Потом я придумал картине название в духе Галереи и позвонил Дэну с Мидой, что у меня презентация живописного шедевра.
Они пришли с такими серьёзными минами, что было тяжело тоже делать серьёзный вид. И я им объявил торжественно:
— Глядите: во! Называется «Возрождение».
Дэн присвистнул. А Мида говорит:
— Знаешь, Хербиус, ты, кажется, вышел на новый творческий уровень.
А то! По сравнению с той мутной мазнёй в Галерее — конечно. Оно было синее с прозеленью и в желтизну, разводами. А посредине полотна — ярко-красный отпечаток моей босой пятки. Знай наших!
А поддержка друзей много значит. Мне, вроде, даже не так стыдно было, попривык. И я начал почти всерьёз думать, что было бы интересно куда-нибудь в газету сообщить о моём возрождении во всех смыслах. И на волне загнать этот свой шедевр ногизма тысяч за двадцать, а потом позвать друзей куда-нибудь на курорт, где можно познакомиться с шикарной девочкой.