Человек семьи

Мур Робин

– Что-нибудь не так?

– Ничего серьезного, – сказал Пат, – но мы вернемся домой на несколько дней раньше. Я закажу билеты на завтрашний вечер, если есть такой рейс.

– Я не против, – заметила Конни, садясь за столик и расчесывая волосы. – Я хочу побыстрее оказаться дома и снова увидеть Себастьяна. Никогда еще я не расставалась с ним так надолго.

– Постараемся оказаться там как можно быстрее. Пат получил горячий прием за ленчем, который организовали для него сотрудники архиепископа Райана.

Ирландцы

проявляли дружелюбие ко всем, кто был полицейским в Нью-Йорке, да еще и католиком – у многих из них родственники служили в полиции. Пата опережал пресс-релиз, описывавший его как героя-копа и отмечавший, что он только что виделся с Папой Римским.

Пат нанял местного кинооператора, чтобы тот снимал его, когда он ходит по городу, и особенно во время беседы с архиепископом перед собором Святого Патрика. Из всего этого будет составлен фильм для демонстрации по телевидению и на различных собраниях.

Только тогда, когда они на лимузине ехали в аэропорт, Пат решил сказать Конни истинную причину того, почему они сократили поездку.

– Я не хотел тебя тревожить, Конни, и, может быть, беспокоиться особенно не о чем. Вчера вечером я говорил по телефону с доктором Пиледжи.

Конни резко вдохнула:

– Это Себастьян! Что-то случилось с Себастьяном!

– Успокойся, – сказал Пат. – У него что-то с легкими, но доктор Пиледжи смотрит за ним, дает ему антибиотики и делает все, что надо. Ты ничем не могла бы помочь, если бы и была там.

– Я знала, что я не должна была его оставлять! Я не должна была тебя слушать! Зачем вообще все это нужно? Твоя чертова, дурацкая кампания! А я на две недели оставила его одного. Это наказание Божье.

– Послушай, – сказал Пат, – он был под круглосуточным наблюдением сиделок. Если с ним что-то и случилось, то это случилось бы в любом случае.

– Я должна была быть с ним.

– Может, ничего серьезного и нет, – заметил Пат. – Ты же знаешь, с ним это бывало и раньше. С детьми такое бывает.

Констанца сверлила его глазами, полными ненависти:

– Вся ответственность за это на тебе.

Остаток пути Констанца почти не говорила. Она кусала губы, смотрела в иллюминатор и перебирала четки. Она даже отказалась сойти с самолета во время получасовой остановки в Шэнноне, пока ее не заставили это сделать, но и тогда она просто сидела в зале ожидания, не заходя ни в какие магазины.

Пат пытался дозвониться в Нью-Йорк из Шэннона, но не успел – объявили посадку. Когда самолет приземлился в аэропорту Кеннеди и трап был опущен, на борт поднялась бортпроводница. Она провела чету Конте в маленькую комнату в зале прибытия. Их там ждали отец Рэй, Сэм Мэсси и Арти Уинберг. Они выглядели мрачными.

Конни, казалось, сразу все поняла. Не успел никто и слова сказать, как она испустила душераздирающий вопль.

– Матерь Божья! Он умер! Себастьян умер! Умер! Папа, Бога ради, скажи мне!

Сэм молча подошел

и обнял ее. Конни опустила голову ему на плечо и зарыдала. Рыдания выходили сухими, долгими стонами.

– Мой ребенок, мой ребенок, – говорила она. – Это наказание Божье!

Сэм, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке. Он неловко похлопал ее по спине и сказал:

– Ничего, дорогая. Ничего.

Пат спросил отца Рэя:

– Что случилось?

Тот вздохнул:

– Он умер сегодня рано утром. Захлебнулся собственным гноем. Мы ничего не могли поделать. Антибиотики не помогали – инфекция зашла слишком далеко. Он был слаб, как ты знаешь, и его легкие были очень уязвимы. Доктор Пиледжи говорит, что такие дети редко живут даже столько. Это чудо, что он прожил так долго.

Констанца подняла лицо с плеча Сэма. Оно было покрыто красными пятнами, как будто она подхватила какую-нибудь странную кожную болезнь. Ресницы слиплись от слез, глаза смотрели прямо перед собой. Мужчины молча смотрели на нее, когда она сделала несколько глубоких вздохов, стараясь овладеть своим голосом, и взглянула на Пата.

– Пат, я хочу, чтобы ты отказался от выборной кампании. Я хочу, чтобы ты это бросил. Это Божье наказание, и ты прекрасно знаешь, за что.

– Мы поговорим об этом позже, золотце, – мягко ответил Пат.

– Мы будем говорить об этом сейчас, сейчас, сукин ты сын. Господи, прости. Я сама не знаю, что говорю. Ты это бросишь? Слышишь? Я требую, чтобы ты бросил!

Отец Рэй сделал ненавязчивый жест, и ждавшая в углу сестра подошла со стаканом воды и таблетками. Сэм взял у нее пластмассовый стакан и таблетки и сказал:

– Прими это, дорогая. Мы поговорим потом. Ты очень расстроена, и Богу известно, что ты имеешь на это право.

Приблизившись, Пат попытался ее обнять.

– Держись от меня подальше, подонок! – завизжала она. – Подальше. Я убью тебя, клянусь, если приблизишься. Я убью тебя!

Уинберг нервно огляделся, чтобы посмотреть, не слышит ли их кто-нибудь, но кроме бортпроводницы и медсестры в комнате никого не было. Отведя их в сторону, он объяснил, что Констанца в истерике и временном помрачении ума из-за смерти сына, обе понимающе кивали. Констанца рассеянно, не сознавая, что делает, проглотила таблетки. Она повернулась к отцу Рэю.

– Это наказание свыше. Не так ли? Вы должны знать.

Отец Рэй мягко похлопал ее по плечу:

– Это не наказание. Ты – самая лучшая женщина в мире, и Пат – чудесный человек. Господь идет своими путями. Для этого ребенка, может быть, так было лучше всего. Я уверен, что он счастливее там, где сейчас находится.

Глаза Констанцы, уже остекленевшие от сильного лекарства, холодно глядели на отца Рэя.

– Вы так и должны были сказать, не так ли? Да, именно это вы и должны были сказать. Вы – один из них. Вы работаете не на Господа. Вы работаете на них.