Человек семьи
Шрифт:
– Хорошо.
Пат сидел в своей полицейской машине без опознавательных знаков и смотрел, как они входят в метро. Затем, проехав пятьдесят ярдов по улице, он вошел в будку и позвонил. Разговор был коротким, без упоминания каких бы то ни было имен. Затем он позвонил еще раз. Был уже почти час ночи, но на звонок ответили почти сразу, сонным голосом.
– Привет, Китти, – сказал Пат. – Это вечно любящий тебя синеглазый мальчик.
– Ладно, я дома, – ответил сонный голос.
Пат вскочил в машину и поехал обратно к Одиннадцатой улице, насвистывая любимую песенку Китти.
Глава 22
Убийству
В Ривердейле в своем доме Сэм Мэсси, улыбаясь, налил зятю рюмку бренди Карлос Примеро.
– Прекрасно, прекрасно, – сказал он.
Пат взял из серебряной коробки сигару и раскурил ее.
– Ты уверен, что они не знают тебя и не знают, кто заказал убийство?
Пат улыбнулся:
– Они были из Детройта. Они не знают меня. Они не знают ничего. Они приехали на один день, получили деньги и уехали домой. Так всегда делается. Я даже не связывался с людьми из организации в Детройте. Использовал некоторые контакты, которые нащупал на работе.
– Прекрасно, прекрасно, – повторил Сэм. – Этот сукин сын Эги давно этого заслуживал, но дон Витоне убивает сразу двух зайцев, верно? Он наносит удар по Профачи, там, где ему больнее всего, и отделывается от Эги.
– Думаю, дон Витоне учился у Макиавелли, – заметил Пат. – В его книге я прочитал: "Раны лучше излечиваются не словами, а ампутацией".
Сэм улыбнулся:
– Ты учишься, ты учишься. Я рад этому. Ты многому учишься.
– Это твой брат, отец Рэй, подковал меня насчет Макиавелли. Он его очень любит. Именно Макиавелли первым понял, что Италия может стать великой, если объединится под одним правителем. Позор, что никто его тогда не слушал. Он учил, что первым делом надо отделить политику от этики.
– Да, да, это был мудрый человек, – заметил Сэм, покачивая стаканом с бренди.
После третьей рюмки Пат почувствовал легкость в голове. Прошла всего одна ночь после убийства, и вот он сидит здесь, а заголовки кричат со страниц газет перед ним... странные, почти комические рассуждения о мотиве, неверные намеки на виновных... От этого он испытывал какое-то ощущение власти – не из-за денег или положения, но просто потому, что он мог управлять событиями.
– Но ты знаешь, – сказал Пат, – нам надо покончить с насилием, кровопролитием, особенно внутри Семьи. Это привлекает нездоровое внимание. Сначала Анастасиа, затем возня с Костелло, теперь это убийство. В конце концов нами займется федеральная полиция, а от них отделаться будет гораздо труднее, чем от людей из Департамента полиции Нью-Йорка. Тебе следовало бы послушать Регана Дойла. Он смахивает на добермана-пинчера, рвущегося в атаку. Однажды я беседовал с отцом Рэем, и он говорил о Макиавелли, который сказал, что есть два вида людей: лисы и львы. Лисы живут своими мозгами. Я даже помню его слова: "Они надеются на хитрость и обман". Львы используют силу вместо мозгов. Он сказал, что они "консервативны, патриотичны, лояльны по отношению к традиции, к семье, церкви,
Сэм встревоженно поднял глаза:
– Ты осторожнее с бренди, сынок. Что-то ты слишком разболтался. Наш друг Эги раньше говорил так же....
– Ну, я просто теоретизирую.
– Надеюсь, что это так, – заметил Сэм.
– Во всяком случае, ты знаешь, кто настоящая лиса. Это не Лаки. Это не дон Витоне. Это тот тощий еврей в Майами, Лански. Он никогда не пачкает своих рук. Он просто сидит и гребет под себя. Макиавелли был бы им восхищен. А у нас немного от лисы и немного от льва. Может быть, слишком много от льва.
Пат допил стакан, и Сэм поспешно налил ему еще.
– Стоп, стоп. Ты знаешь, что я люблю такие разговоры. У меня никогда не бывало такого, когда можешь говорить с человеком, его уважая, и не бояться, что он воткнет когда-нибудь тебе нож в спину. Мне жаль, что так с ребенком получилось... но я все же рад, что Конни выбрала тебя.
– А я рад, что вы меня приняли в свою семью, – сказал Пат.
Он понимал, что оба они стали сентиментальными от бренди, но это ему нравилось.
– Если оставаться и дальше, я позвоню домой Конни и скажу, что приеду поздно.
Он взял телефон с кофейного столика и набрал номер. Трубку взяла Эсперанца и подключила Конни.
– Я думала, ты сегодня придешь домой, – тупо проговорила Конни.
– Ты опять принимала транквилизаторы? – спросил Пат.
– А почему бы и нет? Что есть такого ценного в жизни, что бы я упускала?
– Слушай, я же тебя просил бросить их принимать.
– Следи за собой, Конте. Как-нибудь поскользнешься.
"Она распускается с каждым днем", – подумал Пат.
– Послушай, а чем ты сейчас расстроена? – спросил он.
– Ты опять что-то натворил. Я знаю это. Я не хочу крови на пороге моего дома. Не хочу, чтобы мне стыдно было ходить в церковь.
– Ох, Бога ради. Выпей стакан теплого молока и ложись спать. Я скоро буду.
– Чтоб ты сдох, – ответила Конни и повесила трубку.
Пат представил себе, как она перекрестилась после этих слов.
– Ты знаешь, – сказал Пат, снова взяв стакан, – по-моему, твоя дочь – ясновидящая. Не знаю, как это у нее получается, но каждый раз, когда что-нибудь случается, она чувствует это своими "антеннами". Она никогда не знает, что происходит, но всегда знает, что что-то происходит.
– Я знаю, знаю, Паскуале. Иногда мне кажется, что она – только дочь своей матушки, и только ее, без моей примеси. Слушай, пей, – сказал он, подливая ему в стакан еще испанского бренди.
Глава 23
Реган Дойл начинал чувствовать себя в своем Нью-йоркском отделении Бюро кем-то вроде бунтовщика. Он всегда считал себя исполнительным, опрятным агентом, который нравится Директору, но места, которые ему надо было посещать ради своего частного расследования, никак не подходили к его образу "чистюли".