Человек за бортом
Шрифт:
В начале 1915 года Андрей Соболь нелегально вернулся в Россию. В этом же году «Русская мысль» опубликовала его роман «Пыль». В 1916 году он под чужой фамилией отправился на Кавказский фронт. В апреле 1917 возвратился в Москву: амнистия, конец нелегальной жизни. В августе отправлен на Северный фронт — комиссаром Временного правительства в 12 армии.
После Октябрьского переворота долгое время его носило по России. Окончательно в Москву возвратился в 1922 году и сосредоточился на литературной деятельности. Впрочем, в революционные годы он много печатался в периодике:
Была видимость творческого благополучия. Андрей Соболь много писал, ежегодно выходило от трех до пяти его книг, знаменитый Таиров в московском Камерном театре поставил его пьесу «Сирокко» (инсценировку «Рассказа о голубом покое»).
Но при всем внешнем благополучии несомненно имел место глубокий внутренний разлад. Эсеровское прошлое не могло легко и быстро отпустить новоиспеченного советского писателя. Особенно наглядно вырисовывается сегодня зыбкость его судьбы при сопоставлении с судьбой Бориса Савинкова, тоже эсера и известного писателя.
Савинков был на 9 лет старше Соболя, на 7 лет раньше угодил в заключение в столичную крепость и выслан в Вологду. Оттуда Савинков бежал в 1903 году. И у него начались свои скитания по городам Западной Европы: Париж, Лондон, Франкфурт-на-Майне… Первый роман «Конь бледный» (название придумала 3. Гиппиус) появился в журнале «Русская мысль» в 1909 году за подписью «В. Ропшин».
И Соболь, и Савинков публиковались в одних и тех же журналах.
С началом Первой мировой Борис Савинков стал французским волонтером несмотря на уговоры Плеханова, убеждавшего его в большом литературном будущем.
Февральская революция 1917 года немедленно вызвала Савинкова домой. Через Стокгольм — в Петроград.
Керенский вскоре направил Савинкова комиссаром 7 армии на Юго-Западный фронт. Здесь прямая параллель назначению Соболя, совпадающая и по времени.
Эсеры были тогда самой популярной партией. Число членов партии социалистов-революционеров составляло в 1917 году около миллиона. Во Временное правительство входили помимо Керенского ещё несколько членов этой партии. Она же получила и большинство голосов на выборах в Учредительное собрание.
Пропустим все последующие жизненные перипетии Савинкова после Октября, ясно одно: с первых же дней он — явный враг Советской власти. В отличие мятущегося Андрея Соболя.
Последний арест Савинкова произошел 16 августа 1924 г. После шумного судебного процесса и вынужденного признания им власти Советов Савинков находится в заключении, много пишет, публикуется в советской печати и погибает в начале 1925 года при невыясненных до сих пор обстоятельствах.
А в 1927 году в приложении к журналу «Огонёк» вышли серийной книжкой «Посмертные письма и статьи» Бориса Савинкова, скорее всего сфальсифицированные.
Перед этим, в 1922–1924 г., в России был страшный голод, в который погибли миллионы россиян. А амнистия эсеров, объявленная большевиками в 1919 году, — аннулирована.
В
В 1924 году издательство «Круг» выпустило любопытный сборник «Писатели об искусстве и о себе», где собраны статьи одиннадцати писателей, в т. ч. и Андрея Соболя. Названия статей, скорее всего, даны бдительными редакторами или цензорами. Например, «Литературные ухабы. Мысли вслух», «Лоскутки мыслей о литературе», «Вредные мысли». Своеобразные самодоносы, самооговоры писателей. У Соболя статья озаглавлена — тоже символически — «Косноязычие».
Она так и начинается: «…Мы косноязычны. Если не все, то почти все».
И ещё через полстраницы: «Есть жизнь — огромная, необъятная; она одновременно подлая и светлая, грешная и святая. Есть Россия — наша жизнь. Есть революция жуткая и пламенная, своя и будто не своя, отталкивающая и притягивающая к себе крепче просмоленного морского каната. Есть искусство — наш крест и наша роза, наша радость и наше злосчастье, наш провал и наш взлёт, наша святая святых и наше проклятие».
Место не позволяет обильного цитирования. Но опять далее — по тексту: «Сладкий и горький наш плен. Каждый узник в плену — трус ли он или храбрец отчаянный — дни и ночи измышляет: как вырваться, как преодолеть высоту стен, крепость решётки, бдительность стражи.
В сладком нашем плену, в горьком плену нам не измыслить, как преодолеть слово, мысль, образ. Узник тюремный под кирпичом своей камеры тайно прячет пилочку, скрываясь от цепких глаз тюремщика, вяжет лестницу, ждёт не дождётся ракеты — условного сигнала друзей…
…Мы — узники — плохие теоретики: наша пилочка примитивна, ее мы оттачиваем о каменные плиты своей камеры, лестницу мы вьем из лоскутков. А друзья наши по ту сторону острожной стены всегда по части ракеты опаздывают, а когда она взвивается — уже поздно».
Этот эзопов язык был понятен не только единомышленникам, но и тюремщикам, новоявленным победителям.
Бегство в «голубой покой» было возможно только через вороненный зрачок пистолета.
Любимые герои А. Соболя — интеллигенты — выбирали для себя другие пути бегства, но чаще всего вместо самоубийства им предлагала «русская рулетка» только смерть в ГУЛАГе или в подвалах ЧК. В героях произведений А. Соболя — немало отличительных черт самого писателя. И как иначе. «Человек с обнаженным сердцем», искалеченный сначала «голубеньким вагоном» — «триумфальным поездом самодержавия», потом основательно перееханный «салон-вагоном» главкома Троцкого, не стал дожидаться таежной дрезины-мясорубки Сталина.
Он сам поставил точку в судьбе.
Этого ему не простили. Книги Андрея Соболя перестали выходить, пьесы его перестали ставить.
Однако его творческая жизнь не прекратилась. И я надеюсь, что удастся в ближайшее время вернуть читателю не только данный томик, но и другие его книги, отмеченные незаурядным талантом их автора.
Виктор Широков