ЧЕЛОВЕК

Дьяченко Алексей Иванович

– На каких радостях? У меня по вашей милости постоянно сердце болит. Если завтра не принесёте холодильник назад, умру.

– Пап, давай, поговорим утром. Мне так хочется спать.

Яков даже не захотел разговаривать с отцом и отключил телефон, чтобы тот его понапрасну не беспокоил.

Под утро Афанасия Гавриловича сморило. Когда проснулся и побежал к мусорным контейнерам, то там вовсю хозяйничали мальчишки, возвращавшиеся после уроков домой.

Они скинули его пальто и, забравшись на холодильник, скакали на нём, наслаждаясь металлическим звуком, который тот издавал. Афанасий Гаврилович прогнал озорников

и, подняв пальто с земли, водрузил его на прежнее место, то есть снова накрыл им друга.

Затем, уговорив Гешу Семишина, дворового алкаша, помочь ему, сбегал за санками, и они повезли холодильник к подъезду. Геша, которому за помощь была обещана бутылка, всю дорогу нахваливал Афанасию Гавриловичу его же собственную вещь.

– Правильно сообразил, Афонюшка, - Геша всех, невзирая на возраст и положение, называл исключительно по имени и обязательно в уменьшительно-ласкательном наклонении.
– Агрегат хороший. На нём резинку поменять, да подкрасить, тыщу лет прослужит.

С подъёмом на пятый этаж возникли непредвиденные трудности. Холодильник оказался тяжеловат для Афанасия Гавриловича.

– Давай, еще кого-нибудь позовем из твоих друзей, - попросил он Семишина. – Старый я, инфаркт у меня был. Боюсь, не потяну. Сегодня всю ночь сердце болело.

Геша с пониманием отнесся к этой просьбе, но, сообразив, что при таком раскладе и бутылку придется делить на троих, взмолился.

– Афонюшка, миленький, поднатужься. Мы не сразу. Мы постепенно. Отдыхать часто будем, останавливаться по первому твоему слову. Я возьмусь с той стороны, где мотор. В агрегате пустом, что в баране весу. Вся тяжесть в моторе. Миленький, постарайся. Не хочу никого на помощь звать, нет друзей у меня, все волки хищные.

Делать нечего, пришлось нести холодильник вдвоем. Сначала Афанасию Гавриловичу было тяжело, но потом как-то даже во вкус вошёл и с радостью отметил, что не совсем ещё силенки оставили. А когда занесли холодильник в комнату, то даже, на радостях, выпил с Семишиным.

Засыпая, вечером, на душе у Афанасия Гавриловича было спокойно.

В субботу на звонки сыновей никто не открыл. Вызванная милиция разрешила слесарям из жилконторы сломать замок. Старика нашли мёртвым. Он лежал в своей постели и блаженно улыбался. Всё в нём как бы говорило: «Я самый счастливый человек на свете».

Ожидая врача из поликлиники, который должен был засвидетельствовать факт ненасильственной смерти, участковый милиционер неспешно составлял протокол.

Сыновья покойного, чтобы как-то убить время, не сговариваясь, вертелись у старого холодильника. Яков чинил резинку, подкручивал полочки. Василий, стоявший с кисточкой в руке, закрашивал облупившийся уголок на дверце. По их щекам текли слезы.

17.02. 2003 г.

Чужая обувь

В конце января студент Платон Поморов зашел в комиссионный магазин и глазам не поверил. На стеллаже, среди растоптанных и неказистых ботинок стояли те самые туфли, которые видел в дорогом магазине и о которых мечтал. Кроме того, что они находились в превосходном состоянии, еще и стоили в десять раз дешевле.

Дрожащими руками он снял их со стеллажа и примерил. Оказались впору, разве что немножко тесно было левой ноге. «Натуральная кожа,

разносятся, - подумал Поморов, - сваливаться еще будут».

Он купил туфли и, не веря своему счастью, как на крыльях, помчался домой. «Конечно, сейчас не сезон, - рассуждал он, - вот и продали дешево. А чуть снег сойдет, за такие три шкуры драть станут».

Наступила весна, он надел туфли и неприятно поморщился. Левая нога еле влезла. «Если ботинок не разносится, - утешал себя Платон, шагая в институт, то всегда их можно будет сдать назад, да к тому же с прибылью».

После целого дня, проведенного в институте, где, как ему казалось, на него смотрели все, начиная с декана и заканчивая уборщицей, он просто откровенно хромал. И, конечно отнёс бы эти «испанские сапоги» назад в комиссионку, когда бы не поощрительные взгляды Лены Дерябиной в которую был влюблен.

Лена похвалила обновку и пригласила Поморова вечером прогуляться, с ней и её собакой, пуделем по кличке Лео.

Пёсик был знаменитый, имел сотню медалей, родословную вёл чуть ли не от пуделей первых английских королей и полное его имя не уместилось бы на двух тетрадных страницах. Лео – так звали для удобства, пудель с неохотой отзывался на эту кличку.

Превозмогая боль, Платон втиснул ногу в ботинок, потоптался и понял, что главное беспокойство доставляет задник. Не мешкая, он пошел на кухню, взял нож и сделал надрез на ботинке. Стало легче.

«Зря портил обувь» - думал он, когда гуляли с собакой в кромешной темноте. Но, ему все же казалось, что Лена видела его замечательные туфли и общалась с ним ласково именно потому, что он в них.

Далее стали происходить вещи куда более чудесные. После прогулки она пригласила его в гости. Платон, сидел за кухонным столом, пил чай, ел бисквиты и слушал прекрасную музыку – голос Лены. А она ему тем временем рассказывала о том, как сложны ее отношения с матерью, о том, что отец - подкаблучник, который и рад бы вступиться за дочь, да боится ослушаться своей жены.

Собака тем временем не отходила от студента, что умиляло хозяйку.

– Она ни к кому так не привязывалась, как к тебе, - восхищенно лепетала Лена, - значит ты хороший человек. Он любит только бабушку, готов ей чуть ли не раковины ушные вылизывать, а больше никого.

Поморов на эти похвалы ничего не отвечал и только благодарно улыбался.

Проклятая собака на самом деле не отходила от него не из большой любви, а по причине прозаической. Разрез на левой туфельке не помог, студент натер мозоль и не только натер, но и стер ее той же обувкой. Из лопнувшего мозольного пузыря через носок сочилась жидкость, эту-то жидкость проклятая собака и слизывала, повизгивая от восторга.

Закончилось все тем, что у Платона опухла нога, поднялась высокая температура и он еле-еле, в самых стоптанных своих чоботах, смог дойти до районной поликлиники. Загноившуюся рану резали скальпелем, хладнокровно приговаривая при этом:

– Кровь брызжет, как из поросенка.

И снова пришлось носить разбитые, разношенные, но такие удобные свои ботинки.

Звонила Лена, интересовалась, почему он не ходит в институт. Плакала. Конечно, не из-за его болезни. Сообщила печальную для нее новость. Любимого, замечательного пуделя в минувшие выходные загрыз бойцовый пес, за которым взялась приглядеть её добрая бабушка.