Чердаклы
Шрифт:
– Та-а-а-ак! – ревет стадион.
Павлов смотрит на ревущий стадион и в очередной раз уверяется в собственной правоте и прозорливости. Фридрих предложил ему огласить программу капсульной застройки, реальной, между прочим: собрался на работу – отцепил капсулу от сетей, свернул и унес с собой. Никаких хлопот. Быстро. Дешево. Качественно. Дядюшка Арчибальд отдыхает! Но как-то не впечатляет. Во всяком случае, на этих людей не подействовало бы. А вот моя Революция лачуг просто всех ошеломила!
Он окончательно преодолевает волнение, долго расписывает прелести своего проекта. Перед ним голодная Безымянка, и
– Та-а-а-ак! – ревет стадион.
– Вот мною подготовлен указ. Он так и называется: Дворцы – народу! Подписываю? Так?
– Та-а-а-ак! – ревет стадион.
– Та-а-а-ак! – орет вместе со всеми Федя, – давай, папка! – Но тут же спохватывается и чешет свою давно немытую голову. Что-то не совсем так. Ему не нравится то, что делает Павлов. Он не успевает обдумать мысль, вызвавшую сомнения, он просто чувствует, что на самом деле Павлову наплевать на интересы этих девяноста процентов. У него совсем другие цели. Он наклоняется к экрану, кладет руку на лицо исполняющего обязанности обер-президента Михаила Павлова и что-то бубнит, не до конца понимая, чего он хочет.
Павлов спускается с трибуны, видит перед собой на поле стадиона толпу каких-то существ, передвигающихся на колесах. Они темные, страшные, непонятные. Они все разом трогают с места и начинают двигаться к нему. Впереди огромный желтый жук, толкающий перед собой шар, скатанный из навоза. Жук приближается, он уже совсем близко. Никого из своих рядом нет. Ау! Миша останавливается, секунду стоит, словно вспоминая что-то важное, затем решительно возвращается вверх по деревянным ступенькам – назад, на трибуну.
– А вообще, – он поднимает руку, требуя внимания, – возвращайтесь в свои фавелы и сидите там тихо, пока я вас бульдозегами не гаскатал! Так?
– Та-а-а-ак! – ревет радостно стадион. А Мосолапов открывает глаза, хватает микрофон и начинает петь: юность знает пути и дороги… И снова задремывает.
Павлову неприятны все эти лица. Он не верит здесь никому. Ему кажется, какой-то злой умысел таится в этой толпе. Ему кажется, они его не любят и лишь делают восторженный вид, прикидываются. В этой массе он чувствует чужое. Они только и мечтают выйти из состава… В голове его тревожными гудками выскакивает: сепаратисты, а потом – тарелки!
Помощник протягивает дурочку – звонит Гучков. Миша, пора! – говорит Старик. Да-да-да, отвечает Павлов, не совсем понимая, что имеет в виду Старик, но поскольку думает в данный момент о пещере, то полагает, Гучков ведет речь о переходе к основной части эксперимента. Значит, того замурованного жлоба из пещеры пора выкидывать и самому занимать рабочее место. Но такая перспектива кажется ему неинтересной, неактуальной, не первоочередной, есть вещи поважнее! Тарелки! Это самое горячая тема сегодня! Завтра он едет на ЦСКБ, а потом на аэродром, он уже распорядился. Тарелки – это реально! А что такое пещера?! Вряд ли сам Старик до конца понимает.
Павлов ищет глазами Фридриха, собираясь пустить его перед собой вниз по ступенькам, снова видит толстяка в инвалидной коляске. Эти штиблеты. Массивный золотой перстень на
И тут новая неожиданность – это что еще за иллюзион? – за трибунами стадиона, вровень с осветительными вышками стоит нелепо разряженная огромная тетка и со страшной улыбкой на лице смотрит на него – Мишу Павлова. Челюсть у него непроизвольно отваливается. Он ищет глазами губернатора, собираясь выразить недовольство дикими фокусами, видит только дремлющего в коляске Тимура Мосолапова, и тут ему под ноги сверху падает темный, тяжелый предмет; он шарахается в сторону, уступая дорогу метнувшемуся к страшному предмету охраннику. В суете и бестолковщине проходят еще несколько секунд, затем он видит в руках охранника ботинок, рваный ботинок от фабрики «Скороход».
Проклятые сепаратисты! Появляется губернатор, старый, седой и совершенно беспомощный, становится рядом с Павловым и задирает голову вверх. Павлов, все еще не закрывая рта, тоже поднимает голову – над ними плотной гирляндой летят пузыри, но это не резиновые шарики, разноцветные, надувные, как это обычно бывает, а большие прозрачные мыльные пузыри; их становится все больше и больше, они закрывают небо, переливаясь всеми цветами радуги в лучах прожекторов (и хотя еще совсем не темно, лучи бьют как раз в то место, где на помосте в окружении охранников, чиновников и прочих важных людей стоит Павлов).
В этот момент как-то вызывающе нехорошо дергается в своей коляске Тимур Мосолапов. Он страшно недоволен, а причина проста – среди людей пока еще почти здоровых Тимура прозвали Мыльным пузырем, и ему это известно. Он размахивает руками и кричит в микрофон, обращаясь, вероятно, к верным самокатчикам: бей провокаторов! Он встает из коляски, выпрямляется в полный рост, и хотя ему трудно держать свой большой живот и все грузное тело, он не перестает кричать, показывая рукой на трибуны, набитые народом. Волосы на его голове светятся. Может быть, в лучах прожекторов, а может – из-за радиации, полученной Тимуром в Чернобыле. Сектанты! Срань господня! Мужики в камуфляже, а за ними люди с ограниченными физическими возможностями, сидящие в колясках на поле стадиона, срываются с места и бросаются туда, наверх, в направлении, указанном Мосолаповым. Они продвигаются стремительно, плотной группой, прорывают цепь полицейских, сминают ОМОН, летят вверх по ступенькам; колясочники, перепрыгивая через ступеньки, не отстают от мужиков в камуфляже и, действуя дубинками, электрошокерами, цепями, избивают всех, кто оказывается на их пути.