Черемша
Шрифт:
— Вахрамеев! — представился командир и довольно сухо осведомился: кто таков и по какому случаю пожаловал?
— Да вот как все, — улыбаясь, схитрил Матюхин. — Интересуюсь стрельбой. Будучи сознательным гражданином, решил попробовать осилить нормы "ворошиловского стрелка".
Руководитель оглядел его сурово, вздёрнув правую бровь — этаким проницательным командирским оком.
— Шуткуете, гражданин?
— Нет, я серьёзно.
— Ну, ежели серьёзно, так вертайтесь назад от огневого рубежа. Тут вам
Деловой! — отметил Матюхин. И, кажется, не очень-то вежливый — для народного избранника, депутата качество отрицательное.
Впрочем, тут ведь стрельбище, и ему сейчас не до деликатности. Интересно, кем он служил в армии? По хватке — младшим командиром, может быть, помкомвзвода. И очевидно, бывший кавалерист — нагайка за голенищем.
— Вы извините, товарищ Вахрамеев, но я приезжий. Точнее — командировочный. Следователь по особо важным делам Матюхин. Прибыл вчера поздно вечером.
Вахрамеев прищурился, молча протянул руку ладонью вверх: дескать, пожалуйте — выкладывайте удостоверение личности. Перелистал его, даже на Матюхина глянул — похож ли на фотокарточке? И только потом, возвращая, официально стукнул каблуками:
— Председатель Черемшанского сельсовета Вахрамеев Николай Фомич. Вы, стало быть, меня разыскивали?
— Да нет, — сказал Матюхин, чувствуя неловкость: получился ведь в некотором роде розыгрыш. — Я в самом деле пришёл на стрельбище. Ну, не пострелять, так посмотреть: как вы тут молодёжь готовите?
— Можно и пострелять, — предложил Вахрамеев. — Я сам, грешным делом, увлекаюсь этим. По нашим меркам, какой мужик, ежели стрелять не умеет? Поставить вас на огневой рубеж?
— Нет, я пока посмотрю.
Припекало солнце. На поляне царила строгость и праздничность, два контрастных ярких цвета воплощали здесь мир: сочно-зелёный — тайги и травостоя, красный, кумачевый — принесённый людьми: плакаты, флажки, скатерть на судейском столе и розовые азартные лица парней.
А молодцы, оперативно работают, без бюрократии. Как на американском конвейере: отстрелялся, выполнил норму, шагай к судейскому столу, тут тебе сразу и билет вручается и значок. С белой мишенью и золотом по ободу — будто орден горит на пиджаке.
— А почему девчат не видно? — спросил Матюхин.
— У них сдача норм в следующее воскресенье. По плану, — объяснил Вахрамеев. — Вы не подумайте, что они хуже стреляют — у нас все таёжники пулять приучены с детства. Только парней и девок вместе сюда приводить нельзя — получается нездоровый сабантуй. Есть такое слово. Понимаете?
— Понимаю, — усмехнулся Матюхин. — Несовместимость, значит. Вредное взаимовлияние.
— Вроде этого.
Уже перед концом стрельб Матюхин всё-таки не вытерпел:
Вахрамеев на поляне уже строил отстрелявшихся, так что болельщиков, к сожалению, у Матюхина не было, он оказался в одиночестве на огневом рубеже.
Досылая патрон, Матюхин услыхал сзади конский топот и оглянулся: у кустов спрыгнул с лошади какой-то парень живописного, даже залихватского вида. Широкие плисовые штаны, сапоги — гармошкой, сатиновая косоворотка и тюбетейка-аракчин, прихлопнутая на макушке. Белобрысый, вертлявый, остроглазый — ни дать ни взять шпана с городского базара.
Парнишка подбежал к вахрамеевскому помощнику, поторговался о чём-то, скаля зубы и пританцовывая, а через минуту плюхнулся с винтовкой — рядом с Матюхиным, справа от него.
Едва лёг, длинно, через зубы, сплюнул (в сторону Матюхина, подлец!), клацнул затвором и — бах-бах-бах! — влепил три пули в Матюхинскую мишень, единственную, других уже не было.
— Эй, парень! — рассердился Матюхин. — Ты куда палишь? Мишень мне испортил. Соображаешь?
— Не бойся, дядя! — осклабился парень. — Стреляй себе на здоровье, ежели попадёшь. Я мишени не порчу, я их таврую: треугольник выбиваю. У меня такое личное клеймо. Понял?
Матюхин даже стрелять передумал, отложил винтовку уж больно любопытным показался ему этот взлохмаченный, невесть откуда взявшийся белозубый нахал. Не чересчур ли бойкий парнишка? Впрочем, бойких Матюхин любил.
— Ну, ну, — сказал он. — А в десятку ты хоть попадёшь?
— Темнота! — подмигнул белобрысый. — Да мне в десятку попасть, что палец обмочить. Вон гляди, школьный мелок лежит над твоей мишенью. Видишь? Сейчас ты его не увидишь.
Бойкий сосед прилип к ложу, щёлкнул выстрел, и на том месте, где на бруствере мишени лежал кусочек мела, вспух белый шарик пыли — всё, что от него осталось.
— Вот как надо стрелять, батя!
Впрочем, триумф не состоялся: подбежал разъярённый Вахрамеев и цепко схватил "снайпера" за шиворот, так что затрещала сатиновая рубаха.
— Кто тебе разрешил, охламон паршивый?! Марш с огневой позиции! Чтоб духу твоего не было!
Парень ловко вывернулся, в три прыжка оказался у кустов, лихо вскочил в седло. Помахал на прощание цветной тюбетейкой: не поминайте лихом!
— Что это у вас за ковбой выискался? — спросил у председателя Матюхин.
— А ну его! Гошка Полторанин, местный возчик. Выпендривается вечно, как вошь на гребешке. Местного удальца из себя строит. Никак я не доберусь до него, паразита.