Шрифт:
Люди и поныне называют тот день Днем Царского Страха. Ибо Кулл, царь Валузии, был в конце концов всего лишь человеком. Воистину, трудно было бы найти другого столь отважного человека, но всему есть пределы, даже мужеству. Конечно, Кулла посещали дурные предчувствия, по спине его порой ползали мурашки, а подчас его охватывала внезапная жуть или даже ужас перед неведомым. Но то были лишь краткие потрясения разума и души, порожденные в основном удивлением, какой-нибудь гнусной тайной или чем-то сверхъестественным — скорее отвращение,
Да, в тот день Кулл познал Страх, неистовый, ужасающий, бессознательный, проникающий до самых костей и леденящий кровь. Поэтому люди говорят о времени Страха Кулла, но говорят об этом без презрения, да и сам Кулл вспоминает тот день без всякого стыда. Ибо все, что произошло, послужило лишь к вящей славе самого Кулла.
Вот как это случилось.
Кулл праздно восседал на троне в Зале Приемов, лениво прислушиваясь к беседе своих друзей. Там был Ту, главный советник, Ка-ну, посланник пиктов, Брул, правая рука Ка-ну, а также раб Кутулос, бывший величайшим ученым всех Семи Империй.
— Все суть иллюзия, — говорил Кутулос. — Все лишь внешние проявления глубинной Сути, лежащей за пределами человеческого разумения, поскольку не существует никаких соотношений, с помощью которых ограниченный разум мог бы измерить безграничное. Все окружающее может быть единым по сути своей, и все — идти от одного корня. Это было известно Рааме, величайшему мудрецу всех эпох, некогда освободившему людей от ига безвестных демонов и указавшему народу путь к величию.
— Он был могущественным некромантом, — сказал Ка-ну.
— Он не был волшебником, — возразил Кутулос. — Не был завывающим, бормочущим заклинания, гадающим по потрохам змеи. В Рааме не было ничего от шарлатана. Он познал основные принципы, постиг Стихии и понял, что воздействие естественных причин на естественные силы приводит к естественным результатам. Он сотворял то, что могло показаться чудесами, лишь приложением собственной силы естественным путем, что было для него столь же просто, сколь для нас — зажечь огонь, и что столь же недоступно для нас, как то же добывание огня для наших обезьяноподобных предков.
— Тогда почему он не раскрыл все свои тайны людям? — спросил Ту.
— Потому что знал, что многие знания не принесут людям добра. Какой-нибудь злодей мог бы подчинить себе целый народ, нет, даже всю вселенную, обладай он знаниями Раамы. Человек должен учиться сам, развивая в процессе учения свою душу.
— Так ты говоришь, что все лишь иллюзия? — заявил Ка-ну, искусный в делах государствах, но невежественный в философии и науке и посему уважавший Кутулоса за его знания. — Как же так Ведь мы можем слышать, видеть и ощущать.
— А что такое вид и звук? — возразил раб. — Разве не отсутствие молчания, и разве молчание — не отсутствие звука? Отсутствие чего-то не является чем-либо вещественным. Оно ничто. А как может существовать ничто?
— Тогда зачем существуют вещественные предметы? — спросил Ка-ну, словно озадаченный ребенок.
— Они лишь проявление действительности.
— Раама, — сказал Ка-ну, — когда-то заключил духа молчания в некой огромной крепости и запечатал его навсегда.
— Да, — сказал Брул. — Я видел эту крепость. Такая огромная черная штука на вершине одинокого холма в глуши Валузии. С незапамятных времен это прозывается Черепом Молчания.
— Ха! — вмешался заинтересовавшийся наконец Кулл. — Друзья мои, я был бы не прочь поглядеть на эту штуку!
— Владыка царь, — возразил Кутулос. — Неразумно нарушать покой содеянного Раамой. Ведь он был мудрее любого из живущих. Я слышал легенду, что своей магией он заточил демона. Не магией, скажу я, но своим знанием природных сил, и не демона, а некую стихию, угрожавшую существованию людей. А мощь этой стихии подтверждает то, что даже самому Рааме не удалось уничтожить ее. Он смог лишь ввергнуть ее в заточение.
— Довольно! — нетерпеливо отмахнулся Кулл. — Раама помер столько тысяч лет назад, что при одной мысли об этом у меня голова кругом идет. Я отправляюсь посмотреть на Череп Молчания. Кто поедет со мной?
Все слышавшие его в сопровождении сотни Алых Убийц, могущественнейших воинов Валузии, скакали с Куллом, когда на рассвете он выехал из столицы. Их путь поднимался все выше среди гор Зальгары, пока, после многодневных поисков, они не добрались до одинокого холма, мрачно поднимавшегося над окружающим плато. А на его вершине высилась угрюмая крепость, черная, как дурная судьба.
— Это то самое место, — сказал Брул. — Никто не живет ближе сотни миль от этой крепости, да и не жил на памяти людей. Этот край слывет проклятым.
Кулл осадил своего огромного жеребца и огляделся. Все молчали, и Кулл ощутил окружавшее его странное, почти невыносимое безмолвие. Когда он заговорил вновь, все вздрогнули. Куллу казалось, что от крепости на холме исходят волны убийственной тишины. Окрест не пела ни одна птица и ветер не шевелил ветви застывших деревьев. Когда всадники Кулла стали подниматься по склону, стук подков их коней по скалам доносился, казалось, из бескрайней дали и не порождал эха.
Они остановились перед крепостью, нависавшей над ними, словно темное чудище, и Кутулос вновь попытался переубедить царя.
— Кулл, подумай сам! Если ты сорвешь эту печать, ты можешь выпустить в мир чудовище, чью мощь и ярость не одолеет ни один человек!
Кулл, сгорая от нетерпения, отмахнулся. Он был весь во власти своенравной причуды, обычного греха властителей, и хотя обычно ему было свойственно благоразумие, он уже принял решение и отговорить его было невозможно.
— Там, на печати, есть древние письмена. Кутулос, — сказал он. — Прочти их мне.