Через все преграды

Осинин Николай Петрович

— Ну как?

— Трудно… Проволока туго натянута, никак не скрутить.

— Пустите меня, — говорит Пахомова стоящим у люка.

— Куда вам, вы уже все пальцы себе изодрали.

— Пустите!

Ей уступают.

Ольга Павловна работает, стиснув зубы. Пот ест глаза. Тело дрожит от нечеловеческого напряжения. Костыль срывается. Колючие шипы рвут кожу. С израненных рук капает кровь.

Наконец, после долгих усилий ей удается повернуть костыль и свить две проволоки

вместе. Работать теперь удобнее, но требуется физическая сила. Чтобы не думать о боли и усталости, Пахомова начинает считать, сколько раз повернет костыль вокруг оси.

…Четыре. Пять. Шесть… Пальцы ломит в суставах, как при ревматизме. «Ничего. Потерплю еще до десяти», — решает она и продолжает крутить.

— …Девять… Десять…! Нет, еще раз… И еще… Есть!

Путь на волю почти свободен: осталось порвать только две проволоки. Шум и радостные возгласы поднимают с пола тех, кто отдыхал. Волнение перекидывается дальше.

Поезд замедлил ход. Выглянувшая наружу Мария Ильинична видит впереди станционные огни.

Наскоро, кое-как, соединили болтавшиеся концы порванной проволоки, чтобы во время стоянки гитлеровцы не заметили подготовки к побегу. Все притихли.

На станции поезд стоял недолго. Минут через пять двинулись дальше.

Едва под колесами прогремели последние стрелки, в вагоне опять поднялся шум. Если раньше мало кто верил в возможность почти голыми руками порвать толстую колючую проволоку, то теперь всем хотелось быть поближе к люку. Теснота мешала Самохиной и Людмиле Николаевне, которые трудились вдвоем.

— Товарищи, не напирайте! — властным голосом успокаивала пленных женщина-врач. — Чтобы бежать, нужна дисциплина. Слушать мою команду!..

Пока она наводила порядок, Мария Ильинична с матерью Наташи скрутили из полотенец и сорочек толстый жгут, прикрепили его к стенке вагона.

— Пора!

Первой вылезла Ольга Павловна, за ней по очереди должны были прыгать Самохина, Исаева и другие. Решившись, Пахомова уже не испытывала страха, только под сердцем волнующий холод. В уме неотвязно в такт перестуку колес толкалось одно слово о сыне: «Увижу, увижу, увижу…»

Ей помогли пролезть в люк. На прощанье врач сжала ее руку:

— Прощайте! Меня не ждите. Я останусь, пока не высажу всех.

Ольга Павловна ухватилась за канат и повисла над черной, как бездна землей.

Гремело железо внизу. Ветер трепал волосы и платье, сек лицо песком.

Несколько секунд женщина летела рядом с вагоном, постепенно сползая по канату. Когда канат кончился, она, оттолкнувшись от стенки, разжала пальцы. Земля с грохотом вырвалась из-под ног, смешалась со звездами, закружилась в неистовом вихре….

* * *

Сохранить

в тайне от пастухов подготовку к побегу было невозможно, поэтому вечером Сережа рассказал им все: и про попытку Петра убить его, и про листовку, и про решение бежать. Рудису и Вилису он доверял вполне и кое в чем даже надеялся на их помощь.

— А бумага эта с обращением к народу где? — взволнованно спросил Рудис, выслушав Сережу.

— У меня в кармане.

— Покажи!

— Темно, ничего не увидишь. Завтра утром.

— У меня зажигалка. Я посвечу, а ты почитай.

Но тут вмешался Вилис.

— Разве можно с огнем на сене сидеть? По двору хозяева ходят, увидят, что у нас свет, знаешь, как попадет!

— Ну, хоть расскажи, что там написано, — попросил Рудис товарища.

Сережа вкратце передал им содержание листовки.

— Значит, фашистов все равно разобьют? — просиял Рудис.

— Конечно, какой разговор!

— Сейчас — «конечно». А помнишь, как ты испугался, что немцы Вязьму забрали! — толкнул Рудис Сергея локтем.

— Помню, — несколько смутился тот. — Да что я знаю!

Потом они снова заговорили о подготовке к побегу.

Когда Сергей сказал, что бежать собирается следующей же ночью, пастухи изумились.

— Это завтра?

— Да. Что ж тянуть.

— Правильно, — подумав, согласился Рудис. В темноте не видно было его лица, но рука, лежавшая на Сергеевом плече, дрогнула. — Иначе убить могут. Собака этот Петр, а Мартин еще хуже.

— Бежать — разве в этом дело? — произнес Сергей. — Надо сжечь это кулацкое гнездо. Вот задача! И я это сделаю!

— Что ты?

— В листовке прямо говорится, что надо вредить фашистам. Пособников их тоже не щадить. А Рейнсоны — самые настоящие фашистские пособники.

— Это правда. Только страшно, — поежился Вилис. — Я видел пожар. Ух!.. Аж волосы дыбом! А ну как поймают вас?

— Не поймают. Им сначала не до нас будет, а потом мы скроемся.

Некоторое время мальчуганы лежали совсем тихо:

— Хорошо, если б вы отъехали подальше, а потом загорелось, — мечтательно прошептал Рудис.

— Как же так сделать?

— Придумать надо.

Сережа приподнялся на сене и, сдерживая волнение, в упор спросил:

— Будете мне помогать?

Братья замялись.

— А что делать? — спустя несколько секунд спросил Рудис.

Сергей ожидал от пастухов гораздо большей решительности и поэтому ответил, не скрывая разочарования:

— Да нет уж, ладно. Я сам.

— Что делать? — настойчиво спросил Рудис.

— Ничего, я сам, — суховато оборвал мальчуган.