Черная Завеса
Шрифт:
Он сделал грациозно пренебрежительный жест одной рукой.
— С сожалением сообщаю, что решение было единодушным.
Взгляд вампира изменился на глазах Чарльза.
Ранее там виднелось веселье, любопытство, некое томное удовлетворение, как у кота, наконец-то поймавшего птичку... но теперь не осталось ничего.
Все чувства как будто ушли с этого белого лица, из этих хрустальных глаз.
Теперь они вторили сути вампира.
Они выглядели мёртвыми.
— Боюсь, у нас возникла потребность вернуть ситуацию к тому виду, которым мы наслаждались в прошлом, — добавил Бэйшл, выдохнув ещё одно облако дыма со сладким
Фаустус хотел не интересоваться словами вампира.
Он хотел не поддаваться раздражающей попытке завлечь его, пробудить в нём нервозность, страх или любопытство... или что там вампир пытался пробудить в нём сейчас.
— Но это проблема не для сегодняшнего дня, да? — Бэйшл-Вампирский-Король улыбнулся, показав грациозный жест рукой с сигаретой. — Ибо я слышу, что милая Мириам вновь очнулась от того, что ты с ней сделал. Они летят, чтобы завершить свадебную церемонию... буквально через несколько дней. Радостные новости, да?
Фаустус не ответил.
Он наблюдал за глазами вампира.
Он видел там лёгкие завитки крови, напоминавшие струйки алого дыма.
Он не мог отвести взгляда от полного отсутствия чувств в этих глазах.
Он знал, что означает это выражение.
Вопреки собственному желанию он повёлся на насмешки вампира.
— Ты убьёшь меня сейчас? Сейчас, Бэйшл? — он ответил на этот хищный взгляд, и в его голосе звучал укор. — Людям это очень не понравится. Ты лишишь их шарады правосудия и нормальности? Или в этом и заключается смысл?
Фаустус видел, что глаза вампира на мгновение дрогнули от того, как он его назвал.
— ...О, прошу прощения, «Брик». Я же не должен знать твоё настоящее имя, так? Твоё данное прародителем имя? Нам, простым смертным, не дозволяется его произносить.
Тон Чарльза сделался ещё более укоризненным.
— Кем бы ты себя ни считал, как бы ты себя ни называл, ты не можешь верить, будто люди считают вас «местной» расой. В этом явно человеческом мире вы такие же пришельцы, как и я. Возможно, вы даже более чуждые. Определённо более опасные.
Улыбка вампирского короля не дрогнула.
То пустое выражение ни на секунду не уходило из потрескавшегося хрусталя глаз.
Когда он заговорил, его тон показался почти скучающим.
— Так интересно, как быстро фортуна может повернуться спиной, — голос Брика изменился, обретая гипнотизирующую вампирскую мелодичность. — Должно быть, тебе так тяжело, Чарльз. Не иметь вообще никакой власти. Знать свою судьбу, понимать её... возможно, даже принять как неизбежность... и всё же быть не в состоянии отпустить роль, которую ты когда-то играл. Ты ничего не можешь с собой поделать, да? Ты просто неспособен не противиться этой беспомощности. Не противиться реальности твоего поражения. Ибо ведь это на самом деле беспокоит тебя, не так ли, Чарльз? Поражение?
Улыбка вампира стала заметно шире.
Та же улыбка всё так же не отражалась в его глазах.
Он наблюдал за Фаустусом как за бабочкой, которую пришпилили
— Ты просто не в силах вынести тот факт, что тебе нечем мне угрожать, — поражался вампир. — У тебя никакой возможности воплотить в жизнь хоть небольшую месть или вызвать хоть капельку страха. Ты не можешь пробудить даже слабую эмоцию во мне или в ком-то другом. Ничего, кроме, пожалуй, жалости. Для типа вроде тебя это просто пытка.
Улыбка вампира сделалась задумчивой.
— Поэтому ты угрожаешь мне людьми... знанием моего имени... ты ищешь все возможные рычаги давления. Что угодно. Но печальная правда заключается в том, что у тебя ничего нет, Чарльз. У тебя ничего не осталось. Ты не можешь даже сдуть в мою сторону семена одуванчика... если бы ты вообще мог дотянуться до меня сквозь стены тюрьмы.
Бэйшл снова плавным жестом указал на своё окружение.
Фаустус ощутил, как его ярость усиливается.
Пока существо говорило, это чувство нарастало — возможно, потому что он чувствовал честность в словах существа. Бэйшл даже не пытался намеренно задеть его. Жалость была искренней, как и настоящее сожаление из-за того, каким ничтожным существом стал Фаустус.
В глазах вампира это лишило его кончину всякого веселья.
И почему-то этот факт до невозможности разъярил Фаустуса.
Он злился не просто на вампира.
На всё. На всех. На каждое предательство или пренебрежение.
На те годы, что он провёл в том дерьмовом измерении, куда забросила его племянница.
Его кровная родня сделала это.
Она предала расу, Единственного Бога... его самого.
И они обрекли его на это последнее унижение после всего, что он сделал, что он пытался сделать для них, после всех тех раз, когда он проявлял милосердие и смотрел сквозь пальцы. И его родственница просто обратилась к его Богу, попросила бросить его позади, когда Бог наконец-то пришёл за ним. И этот Бог послушал Блэка... послушал его неверующую племянницу Мириам... а не его, самого верного среди всех его слуг... боги всевышние.
Это было невыносимо.
Невыносимо, бл*дь.
Это предательство хуже смерти.
Возможно, как и сам Бэйшл, Фаустус не мог не выразить некую его часть.
— Я призвал его сюда. Я, — Фаустус до боли стиснул руки в кулаки. — Я строил церкви в его имя. Я проводил ритуалы. Я убивал ради него. Я назвал его Единственным Истинным Богом. Единственным истинным богом для нашей расы. Я провёл его с собой через миры.
В его груди зародилась боль такой силы, что он не мог дышать.
— И они сказали ему бросить меня здесь? Бросить МЕНЯ?
Он уставился на вампира, ослепнув от боли.
Боль разделения раздирала его свет. Сердечная боль. Суровое воспоминание обо всех вещах, что он принёс в жертву. Даже его супруга. Он отдал её вампирам в рамках изначальной сделки с ними. Он отдал её им.
Но опять-таки, тут не найти удовлетворения.
Это не подходящая аудитория для его жалоб.
Его слова не вызвали у вампира никакой реакции.