Черное колесо
Шрифт:
И тут я увидел тех, за кем они шпионили, и застыл.
Флора Сватлов стояла у левого борта, а леди Фитц с Буриловым – у правого. Между ними возвышалась капитанская рубка, и видеть друг друга они не могли. В сущности, они вообще ничего не видели и не ощущали присутствия других людей. Смотрели они на корму, в сторону Джонсона, Хендерсона и меня. Возможно, что они нас заметили, но никак этого не показывали.
Красота Флоры стала ещё более буйной, чем я мог себе представить пышной и какой-то цыганской. В леди Фитц тоже было что-то от этой броскости, какой-то трудноуловимой,
Они походили на отражения в двух кривых зеркалах – отражения одной женщины, которая не была ни той, ни другой. Но не их внешность поразила Джонсона, его первого помощника и меня.
Поразило их поведение.
Руки леди Фитц были высоко подняты и дёргались, как лапы раненого паука, их движения повторялись. Казалось, она передаёт жестами послание солнцу.
Вот она опустила руки и тоже застыла неподвижно, как Бурилов. И тут же подняла руки Флора, и жесты её были точно такими же, как у англичанки. Поскольку леди Фитц она видеть не могла, всё выглядело так, словно они заранее отрепетировали все движения.
Леди Фитц наклонилась и кончиками пальцев очертила на палубе круг, затем выпрямилась. Флора проделала то же самое. Леди Фитц подняла руки и начала медленно извиваться – так извивается змея, сбрасывая шкуру, но змея замёрзшая и вялая. Вскоре она остановилась и провела рукой по глазам, словно не уверенная в своей хореографии.
И как только она остановилась, Флора подхватила этот медленный ритм и продолжила танец; потом тоже замерла, словно в неуверенности. И леди Фитц с лёгкой радостной улыбкой подхватила её движение.
Так эти экзотические конвульсии и переходили от одной женщины к другой – своеобразный танец, похожий на ритуальные танцы Востока, где двигается только верхняя часть тела и руки, но никогда не участвуют ноги. Как будто некий кукловод дёргает за ниточки своих марионеток, по очереди испытывая их перед представлением.
Координация движений была безупречна. Даже самые опытные танцоры, действуя в паре, должны внимательно вслушиваться в музыку. Но тут не было никакой музыки, женщины даже не видели друг друга. Они танцевали словно, под неслышную музыку.
Теперь обе двигались синхронно. Я не думаю, что Флора – учитывая её характер – изучала что-нибудь, кроме бальных танцев. Леди Фитц, возможно, интересовалась ритуальными танцами – хотя бы из простого любопытства. Но достичь такого совершенства, которому позавидовали бы любые профессиональные исполнители, – это, пользуясь выражением самой леди Фитц, «совершенная нелепость».
Теперь за ними собралось уже с полдюжины моряков, которые до того занимались своими обязанностями. Я осторожно потянул Хендерсона за рукав. Он вздрогнул и повернулся.
– Давно это происходит? – прошептал я.
– Начали минут десять назад, – так же тихо ответил он, увидел вновь пришедших и понизил голос до шёпота: – Может, наглотались наркотиков? Это не алкоголь: слишком уверенные движения. Более уверенные, чем у самых трезвых.
Он жестом велел своим
Вот с какой целью принёс Бенсон давешнюю статуэтку!
Я прошептал:
– Вероятно, готовят какое-то представление. Где-то им нужно было порепетировать. Они слишком поглощены, чтобы заметить нас.
Хендерсон пожал плечами, но не возразил.
Бурилов приподнялся. Произнёс что-то непонятное, быть может, по-русски. И словно не только леди Фитц, но и Флора услышала его. Обе – Флора направо, леди Фитц налево – указали на море.
Пальцы их трепетали, как крошечные волны, непрерывно поднимаясь, как вершины волн. И в то же время они словно бы ткали какую-то невидимую ткань. И все это делалось так искусно, что я невольно поглядел за борт, на волны, чтобы убедиться в сходстве.
Ветра по-прежнему не было, и кильватерная струя «Сьюзан Энн» была словно продолжением женских пальцев. Далеко, насколько я мог видеть, тянулась она за кораблём, сверкая отблесками солнца.
Две таких сверкающих линии шли от бортов корабля, как кружева с ткацкого станка, как золотые рельсы.
Солнечные лучи, отразившись от воды, освещали полупрозрачную дымку, подобную вуали на лбу средневековых мадонн.
«Сьюзан Энн» двигалась вперёд, и поэтому создавалось впечатление, что дымка улетает назад, к горизонту, – письмо, написанное золотыми чернилами, уносимое невидимыми руками сильфид – куда?
Кукольника, дёргающего ниточки марионеток, видимо, разочаровала Флора; время от времени он ещё держал её, словно недовольный исполнением. Я хочу сказать, что её плавный танец начал прерываться судорожными рывками.
Затем кукольник словно забыл о ней, отбросив, как бесполезную игрушку. Флора упала без чувств. Хендерсон подбежал и подхватил её. Джонсон за ним. Остальные вдруг вспомнили о своих делах и разошлись.
Но леди Фитц продолжала танцевать, ещё искуснее, чем раньше. Как будто кукловод, сделав выбор, теперь только на ней совершенствовал своё искусство. Губы её искривила торжествующая улыбка, словно она знала о соревновании и поняла, что победила.
И это торжество было единственным человеческим чувством, оставшимся у неё. На этот краткий миг она перестала быть женщиной. И она не танцевала. Она достигла такой высоты, на которой неподвижность была идентична движению. Я видел трепет опьянённой солнцем бабочки, величавое раскачивание высокого бамбука, прихотливые переливы ручья.
Не леди Фитц, и даже не часть её личности была передо мной – сам ветер, когда он колышет траву!
Хендерсон отнёс Флору в её каюту. Прежде чем пойти следом, я бросил последний взгляд на палубу. Леди Фитц и русский исчезли, словно унесённые порывом ветра. От кильватерной струи за кормой больше не поднималась дымка. Последние её остатки таяли далеко на горизонте.