Черное Сердце

Уэзерли Анна-Лу

Я внезапно чувствую себя абсолютно трезвым, и вместе с этой трезвостью приходит чувство, что все это неправильно, и я не хочу быть здесь. Я чувствую себя несчастным и пытаюсь заговорить, но она останавливает меня.

«Все в порядке, Дэниел, «мягко говорит она, «правда».

Я проглатываю слезы, которые скопились в уголках моих глаз, и ненавижу себя.

«Ты просто не готов или это я?»

Я хочу посмотреть на нее, но не делаю этого. Меня гложет чувство вины, вины за то, что я чуть не отпустил Рейчел, занявшись любовью с другой женщиной, и вины за то, что я не занялся любовью с Флоренс, обнаженной Флоренс, которая лежит рядом со мной на кровати отеля, за которую я заплатил. И это такой странный и непривычный

опыт — отвергать красивую обнаженную женщину, которая, кажется, искренне заинтересована во мне и заводится от меня. Это впервые для меня и, я подозреваю, для нее тоже.

Я хочу сказать ей, что это не она — что это я, — но даже в моей голове это звучит так банально, что я внутренне съеживаюсь. И, по правде говоря, я не совсем уверен, в чем дело — в ней или во мне, или в нас обоих, или во всем остальном, или в выпивке, или в деле, над которым я работаю…

«Мне так жаль», — наконец говорю я. Я чувствую себя опустошенной, измученной, пораженной внезапным и сильным недомоганием. «Я должна идти».

Я сажусь, но она нежно касается моей руки.

«Не уходи, Дэниел», — говорит она, и тон ее голоса почти сводит меня с ума. «Останься здесь, ляг со мной, просто ляг со мной».

И хотя меня одолевает настоятельная необходимость уехать, я делаю, как она просит, потому что не могу быть настолько жестоким. Это не ее вина.

Некоторое время мы оба молчим, и это не то чтобы неловко, скорее смиренно. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Флоренс сказала: «Расскажи мне о ней, расскажи мне о Рейчел».

Солнце встает, когда я возвращаюсь домой; это прекрасное утро, ясное и яркое, обещание наступления нового дня. Мне нравится это утреннее время, не в последнюю очередь потому, что без пробок Лондон выглядит по-другому, почти безмятежно.

Я включаю радио; оно играет песню Флитвуда Мака «Go Your Own Way». Я отчаянно хочу попасть домой, принять душ, смыть часть вины и печали, которые липнут ко мне, как пот. Кофе и душ, вот что мне нужно. Тогда со мной все будет в порядке…

У меня звонит телефон. Я сразу думаю, что это она, но потом понимаю, что у нее нет моего рабочего номера.

«Ты не спишь, Дэн?»

Это Делани. Меня раздражает, что он называет меня «Дэн» в такой чересчур фамильярной манере, хотя я знаю, что так, наверное, не должно быть. Я думаю отругать его за фальсификацию телефонной записи и за то, что он переложил ответственность на Дэвиса, но пропускаю это мимо ушей, потому что в его тоне слышна настойчивость; она сквозит в этих нескольких словах, и это раздражает меня.

«Ну, теперь я такой, — говорю, — почему?»

Наступает очень короткая пауза, прежде чем он говорит: «Потому что был еще один. У нас есть еще одно тело».

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Запах нечестивый: гнилостный, удушающий, холодный и тяжелый. Я пытаюсь сдержать рвотный позыв еще до того, как вхожу в комнату. Трудно описать, насколько оно прогорклое для тех, кому посчастливилось никогда не ощущать запаха смерти или разлагающегося трупа. Иногда люди спрашивают меня о мертвых телах, видел ли я их, как они выглядят и пахнут, и даже Рейч было любопытно. Но очень трудно передать словами, насколько мерзок, противен и агрессивен этот запах. Конечно, он варьируется от тела к телу и в разных обстоятельствах: как долго они были мертвы, температура и тому подобное. Но это запах, который вы мгновенно узнаете и никогда не забудете. Газы и соединения в разлагающемся человеческом теле, которое разжижается изнутри, издают безошибочный, мгновенно узнаваемый и в то же время неописуемый запах. Я полагаю, что если вы возьмете полное мусорное ведро, набитое объедками, и оставите его на сильном солнце на неделю, затем добавите галлон диареи, немного гниющих рыбьих потрохов и внутренностей и тысячу тухлых яиц, то получите нечто близкое — и это лучший

запах смерти, который когда-либо мог быть. Это действительно так отвратительно.

Криминалисты опечатали квартиру, и только что приехали фотографы. Я прикрываю рот рукавом в тщетной попытке не вдохнуть зловоние.

Это похоже на сцену из фильма ужасов, вроде того Седьмого фильма, в котором снимались Брэд Питт и Морган Фримен, где Кевин Спейси отрезает Гвинет Пэлтроу голову и кладет ее в коробку в конце. Жертва сидит на кровати, скорее ссутулившись, чем сидя на самом деле, и ее голова наклонена вперед, подбородок упирается в левую сторону груди, как у марионетки, у которой резко перерезали ниточки. Ее кожа бледно-серая и в крапинку. На простынях заметна кровь, черные засохшие лужицы пятнают пуховое одеяло в цветочек. Ее обнаженные запястья разрезаны вертикально. Я замечаю пузырек с таблетками, несколько таблеток разбросаны по кровати. На маленьком прикроватном столике рядом с ней лежит открытая книга. Белые жалюзи открыты, и солнечный свет, струящийся сквозь них, освещает сцену, как съемочную площадку, выделяя частицы пыли и Бог знает что еще в воздухе, которым, кстати, я вдыхаю. Затем я вижу медведя, лежащего в изножье кровати. Он лежит на боку, как будто его случайно выбросили, а не разместили стратегически, как это было с Бакстером. На этот раз на нем платье, платье-фартук с мелким цветочным принтом Liberty. Я хочу взять его в руки, но запах, как барьер, мешает мне.

«То же самое», — жалобно говорит Делани. Он выглядит багровым.

Я киваю, не в силах ответить ему. Я поворачиваюсь к нему спиной, но чувствую, как от него волнами исходят раздражение и сожаление. Мы не смогли спасти этого человека. Девушки в своих белых костюмах двигаются, как гигантские маршмеллоу, когда гаснут вспышки, и я спрашиваю, идет ли Вик Лейтон. Делейни кивает. Я делаю глубокий вдох, в основном для мотивации, и подхожу к телу, присаживаясь, чтобы взглянуть на нее.

«Так кто же ее нашел?»

«Парень из службы безопасности», — говорит Дилейни, листая свой блокнот и заметно моргая — от едкого запаха даже в глаза как-то попадает. «Некий Саймон Джонс, он внизу с сержантом. Он в плохом состоянии, Дэн».

«Приведи его сюда, — резко говорю я. Ничего не могу с собой поделать. Я чертовски зол на себя, больше, чем на кого-либо.

Дилейни уходит, и Вик Лейтон появляется почти одновременно. Я не могу не радоваться, что вижу его спину, справедливо или нет, но его присутствие заводит меня. Я беру медведя с кровати». Мамочка-медведица, — бормочу я себе под нос, борясь с тошнотой, которая поднимается из кишок к солнечному сплетению и угрожает выплеснуться на одеяло. Это настолько мрачно, насколько это возможно.

«Итак, Дэн, «говорит Вик, появляясь на месте преступления, «мы снова встретились. И так скоро. Люди будут говорить».

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

«Я бы сказал, она мертва около недели, может быть, по дню с каждой стороны. Трудно определить точную причину смерти. При обычных обстоятельствах я бы сказал, что это была потеря крови в результате нанесенных самому себе ранений желудочковой артерии, но, рискуя предположить, я чувствую, что это необычные обстоятельства, поэтому нам придется подождать до вскрытия, чтобы быть уверенными.» Вик поворачивается ко мне: «Это еще один, не так ли, Дэн?»

Она снова использует мое имя. Это намекает на серьезность ситуации.

«Да, «говорю я, «медведь…»

Вик кивает. «Раны глубоки», — продолжает она в своей клинической, наблюдательной манере, но я чувствую в них некоторую человечность, которой раньше не слышал.

Она бесстрашно подходит прямо к телу, и я не могу не думать, что, возможно, с ней стоит познакомиться лично. Сейчас этот запах ошеломляет меня, и я знаю, что скоро мне придется уйти, на случай, если он останется со мной навсегда.