Черное солнце

Зинченко Майя Анатольевна

Святилище представляло собой невысокое, всего около пяти метров, строение, сложенное из серого камня. Его остроконечная крыша, крытая красной черепицей, резко уходила вверх, словно хотела пронзить собой небо. Семь ступеней святилища были тщательно отремонтированы и выглядели намного лучше, чем в прошлый раз, когда он был здесь. По обеим сторонам от входа были разбиты две большие клумбы, на которых рос вечнозеленый кустарник.

Поднимаясь по ступенькам, Франц различил тихую печальную мелодию, доносящуюся из глубин храма. Это играл на лютне Римус. Священник всегда любил музыку, играл

на всевозможных музыкальных инструментах и рад был обучать этому искусству любого желающего. В прошлом году он даже организовал маленький ансамбль, где дети от восьми до четырнадцати лет играли на флейтах и гуслях.

Мастер рун вошел в храм, двери которого были открыты и днем, и ночью, и замер на пороге, зачарованный музыкой. Она была поистине чудесна. Словно солнечные лучи плясали на гладких спокойных водах лесного озера. В мелодии были особенная легкость, живость и в то же время напоминание о том, что ничто не вечно – ни озеро, которое станет болотом, ни ветер, качающий осыпающиеся головки цветов, ни солнечные лучи, которым угрожают тучи, ни даже само солнце.

Внезапно музыка оборвалась. Римус заметил Франца. Священник – невысокий, темноволосый, хорошо сложенный человек средних лет – не выглядел удивленным или раздосадованным. Он отложил лютню в сторону и встал со своего места. Они молча смотрели друг на друга.

– Все-таки пришел. Что привело тебя ко мне?

– Мне нужен совет. Помощь. – Франц запнулся и неуверенно посмотрел на священника. – Ты поможешь мне?

– Двери святилища открыты всегда. И для всех, – добавил Римус. – Даже для мастера рун.

– Это ничего, что я с оружием?

– Ничего страшного. Во всяком случае, если ты не собрался пускать его в ход. Франц, ты очень бледен. Я слышал, ты сильно пострадал от лап чудовища? – В голосе священника послышались сочувствующие нотки.

– Жаль, что оборотень не убил меня, – неожиданно вырвалось у мастера.

Священник пристально посмотрел на него.

– Давай присядем. Я чувствую, что наш разговор будет долгим.

Он показал на закуток, в котором стояла широкая добротная скамья с резной спинкой. От долгого употребления сиденье скамьи было отполировано до блеска. Священник одернул завернувшуюся полу черной рясы и сел. Франц последовал его примеру.

Снова воцарилось молчание. Мастер смотрел в сторону, не знал с чего начать разговор. Римус решил помочь ему:

– В стенах храма ты можешь говорить свободно. Кроме нас здесь нет никого, а мои уста надежно связывает клятва.

– Это не так-то просто… Ты понимаешь. Я не хотел сюда идти, но все равно почему-то пришел. Даже странно.

– Боялся, что прогоню?

– Да.

– С какой стати?

– Из-за теней прошлого. – Франц криво улыбнулся. – То, что случилось… – Он тяжело вздохнул и обхватил голову руками.

– Ну, говори же.

– Я не могу жить без Раэн, – сказал мастер. – Ее голос, глаза… Ее образ преследует меня повсюду. Это изводит меня.

– Ты не можешь примириться с ее смертью?

– Да, в этом все дело. Я не верю, что она мертва. Даже когда прихожу на могилу.

– Горе, подобное твоему, постигает многих людей, – покачал головой Римус. – Человеческий век короток – это неизбежно,

и лучше всего с этим смириться. Если она умерла, значит, так было угодно Богу. Что мы можем поделать против его воли? Все ныне живущие умрут.

– Это жестоко. Бесчеловечно…

– Ты помнишь о Раэн. Это уже многого стоит. Отведи для нее место в своем сердце и просто живи дальше, не оглядываясь назад.

– Жить? Как можно?

– Ты же не собираешься… – встревоженно сказал священник.

– Собирался. Прошлой ночью я хотел покончить с собой. – Голос Франца дрогнул. – Но не решился. Не смог выпить яд.

– Все настолько серьезно? – опечалился Римус. – Я не знал, что ты так сильно любил ее.

– Ах, если бы я только мог сейчас сказать ей об этом… Мне кажется, я слишком мало говорил ей, как сильно ее люблю.

– Тебе повезло. Ты все-таки говорил… – Священник, нервничая, принялся теребить пояс рясы. – Это уже счастье.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Если ты считаешь себя единственным человеком, который страдает, потеряв Раэн, то ты ошибаешься. – Римус по привычке сложил ладони в молитвенном жесте и коснулся пальцами губ.

– Неужели… Я и не догадывался… – Франц по-новому посмотрел на священника. – Ты хорошо скрывал свои чувства.

– А что я должен был делать? – Римус покачал головой. – Священник навечно обручен со своей верой. Она его единственная жена. Но я не могу больше молчать. Это разъедает меня изнутри, словно язва. Да, признаюсь, я полюбил Раэн с первого взгляда. Это случилось еще до того, как ты появился в Таурине.

Он спрятал руки в рукава и ссутулился.

– Мало того, что ты отобрал у меня призрачную надежду на счастье, на то, что когда-нибудь Раэн посмотрит в мою сторону, так в довершение ко всему ты был еще и мастер рун! Какая насмешка!

– Теперь я тебе не соперник, – грустно сказал Франц.

– Именно поэтому я решил признать правду. Если бы я не был уверен, что ты действительно любишь ее или ты был хоть немного повинен в ее смерти, я не знаю, что бы сделал. – Он судорожно вздохнул. – Да простит меня Создатель.

– Странная получается исповедь.

– Ты прав, – согласился Римус. – Это оттого, что никто не задумывается над одной простой вещью. Приходит пора, когда священнику тоже необходимо облегчить душу. Ведь он такой же человек, как и остальные.

– Но с тобой всегда будет Бог, а у меня нет ничего.

– Почему бы тебе не оставить руны? В святилище найдется место и для тебя.

– Нет, это не по мне, – покачал головой Франц. – И рад бы, да не могу. Там, где остальные находят спасение, я нахожу только скуку. Если выход и есть, то не здесь. – Он откинулся на спинку и принялся изучать расписной потолок храма. Через минуту мастер добавил: – Должно быть, тебе было тяжело видеть нас вместе.

– Сердце кровью обливалось, – согласился Римус. – Я понимал, что это глупо, и пытался вытравить запретную любовь к Раэн. Мое тело неоднократно пробовало плеть, но все бесполезно. – Он покачал головой. – Это было сильнее меня. Я бросил противиться чувствам и просто пожелал ей счастья. Мне стало наградой уже то, что она приходила ко мне на исповедь. Я мог выслушать ее, помочь.