Черные алмазы
Шрифт:
А вдобавок еще женщины устроили забастовку!
Parbleu! [171] Шутить подобным манером в Париже опасно.
Сто лет назад аббат Пари ввел в моду отказ от наслаждений и умерщвление плоти, и неистовство святости постепенно распространилось настолько широко, что все красивые женщины и девушки, вместо того чтобы подыскивать себе милого, отправлялись на кладбище и занимались самобичеванием; женщины били себя палками и вскрикивали при этом: «Ах, как это приятно! Ах, как спасительно!»
171
Проклятье! (франц.)
В
Но справиться с этой напастью оказалось не под силу ни королю, ни парламенту, а положила ей конец новая мода.
Благословен будь тот, кто изобрел шиньоны и подкинул дамским умам другую пищу, нежели стремление к возвышенному, иначе долго бы еще после падения кринолина среди красавиц всего света царила мода на аскетическое самобичевание.
172
Король издал указ, чтоб бог здесь чудеса творить не мог.
Аббат Шамуэль посетил Эвелину.
О, в Париже никто не сочтет экстравагантным визит аббата к актрисе.
Господин аббат — старый друг дома: как мужа, так и жены.
Эвелина радушно встретила аббата и познакомила его с программой благотворительного концерта, который она собиралась устроить у себя в салоне.
Господин аббат выказал к программе большой интерес.
— Вот взгляните, — обиженно сказала Эвелина, — как уместен был бы здесь, между вокалом и виолончелью, фортепьянный дивертисмент этого сумасбродного Арпада, а он не желает выступать!
— Так Арпад в Париже?
— О да! Он только что сбежал от меня. Сумасшедший! Ведь я так просила его принять участие в моем концерте. И на фисгармонии он лучше других аккомпанировал бы мне Stabat Mater. Но он не послушался. Он просто не в своем уме. Еретиком заделался.
Священник долго смеялся над ее рассказом и, пока смеялся, кое-что надумал.
Эта женщина с заметным увлечением говорит о мальчишке Арпаде. Арпаду сейчас почти двадцать, да и Эвелине около девятнадцати.
Детям всегда нужно подбросить какую-нибудь забаву, чтобы подготовить их к серьезным и более трудным делам. Что, если Вальдемара подсластить Арпадом?
— Ну, а если я устрою, ваша милость, что Арпад Белении согласится играть на вашем концерте и аккомпанировать Stabat Mater на фисгармонии, какова будет награда?
— О нет, не согласится, я знаю Арпада. Он такой упрямец! Стоит только этому какаду забрать себе что-нибудь в голову! И потом, уж если я не справилась с ним!..
Эвелина была уверена в магической власти своих очей.
— Ну, а я берусь уговорить Арпада. Только что же я получу взамен? — настаивал священник.
— Но как вы думаете уговорить его? — спросила Эвелина. (Она по-прежнему уклонялась от вопроса о награде.) — Смотря по обстоятельствам.
— Ах, это я и сама ему предлагала. Пятьсот франков.
— Ну, если на молодого человека не оказали должного воздействия пятьсот франков, предложенные очаровательной женщиной, то, может быть, на старую даму повлияют сто золотых наполеондоров, посланные священником. Надобно договориться с матерью Арпада, и тогда, как решит почтенная дама, так и придется сделать сыну. Мне известны подобные отношения.
— О, до чего вы проницательны, господин аббат! Я бы своим умом не дошла до этого. Конечно же, не с этим молокососом следовало торговаться, а с его маменькой. Итак, вы берете эту задачу на себя! Ну, а если вы это сделаете, тогда просите меня о чем угодно!
Мадам пришла в столь прекрасное расположение духа, что была готова на все. И священник рискнул.
— Я попрошу у вашей милости всего лишь один пригласительный билет на благотворительный концерт.
— О, хоть десять! — радостно воскликнула Эвелина.
— Но в приглашении должно быть указано имя, и это имя впишете вы.
— Продиктуйте, кому написать приглашение! Эвелина, дрожа от внутреннего возбуждения, выдвинула ящик письменного стола и положила перед собой чистый бланк пригласительного билета.
— Ну? Назовите имя!
— Князь Вальдемар Зондерсгайн.
При этом имени Эвелина с силой вонзила перо в поверхность стола и стремительно вскочила.
— Нет!
Господин аббат расхохотался.
— Ах, как же вам к лицу гнев! Прошу вас, сломайте еще несколько перьев.
— Князю Зондерсгайну я не пошлю приглашения, — твердо повторила Эвелина, опускаясь на софу.
— Вы считаете, что он неприятный человек?
— Невыносимый.
— В вашем представлении мир должен состоять только из Арпадов Белени?
Эвелина вскочила и в ярости разорвала программу в клочки.
— Ну, и пусть этот Арпад сидит дома у маменькиной юбки! Не нужен мне ни он, и никто другой, и весь этот концерт не нужен. Кончено! Не желаю больше слышать об этом!
И Эвелина бросила в камин обрывки бумаги. Тогда священник поднялся с кресла и взял взволнованную даму за руку.
— Умерьте свой гнев, сударыня. Я пришел к вам по очень важному делу, в котором заинтересованы и вы, и ваш супруг, да и — не скрою — я сам. Все мы настолько заинтересованы в нем, что осмелюсь сказать: для нас это вопрос жизни, ибо если обстоятельства обернутся против нас, то ваш муж будет изгнан в Америку, я — в свой монастырь, а вы — уж и не знаю куда.
Женщина, пораженная, села.
— Начнем с вас. Вам следует знать, что, когда вы с такой непосредственностью вернули князю Тибальду дворец на улице Максимилиана, он депонировал на ваше имя бондаварские акции на миллион форинтов.
— Я об этом понятия не имею! — изумилась Эвелина.
— Ну, это только доказывает, что вы не дали себе труда поинтересоваться у господина Каульмана, из каких средств оплачивается этот пышный двор, этот роскошный выезд и несметное количество слуг, и зимний сад, и все прочее…