Черные очки
Шрифт:
– ...но у меня нет никаких улик, мне не за что ухватиться. Возьмите Эммета – кто-то среди ночи входит к нему и впрыскивает яд. Никто не слыхал, не признается, что слыхал, ничего подозрительного. Сделать это мог любой – даже чужой, потому что двери виллы не запираются на ночь. В наших местах вообще мало кто запирает на ночь двери. Разумеется, если я говорю, что это мог сделать и кто-то чужой, это не значит, что я в это верю. Да, кстати, я виделся с Вестом. Чесни умер, получив примерно 60 миллиграммов чистой синильной кислоты. Во всяком
– Не все, – с удовлетворением произнес доктор Фелл. – Тут с нами Стивенсон. Давайте, старина, мы готовы. Включайте свой аппарат.
Все умолкли. Полный сознания своей значительности, Стивенсон двигался раздражающе медленно. Вытер лоб, поглядел на камин, а затем на окна. Внимательно осмотрел висящую в дверном проеме простыню, потом не спеша отодвинул стол до стены и вновь придвинул его на несколько дюймов ближе. Взял с полки пару томов "Британской энциклопедии" и положил их на стол как подставку для проектора. Собравшиеся продолжали курить, поглядывая друг на друга.
– Не будет работать, – проговорил внезапно майор. – Что-нибудь поломается.
– Чему ж там ломаться? – спросил Эллиот.
– Не знаю. Найдется что-нибудь. Вот увидите.
– Уверяю вас, сэр, что все будет в порядке, – сказал Стивенсон, поворачивая к ним вспотевшее лицо. – Через минуту все будет готово.
На этот раз молчание затянулось, его прерывали только таинственные звуки, производимые Стивенсоном, да гудение машин, доносившееся с улицы. Стивенсон отодвинул диван, чтобы очистить место перед экраном, переставил стулья, поправил одну из кнопок, чтобы убрать складку на простыне. Наконец, сопровождаемый гулким вздохом облегчения зрителей, он отступил к окну.
– Все, господа, – сказал он, взявшись за штору. – Я готов. Может быть, вы рассядетесь, прежде чем я потушу свет?
Доктор Фелл направился к дивану. Боствик присел рядом с ним, а Эллиот поставил свой стул поближе к экрану, немного сбоку. Послышался металлический звук задвигаемых штор.
– Итак, господа...
– Погодите! – сказал, вынимая трубку изо рта, майор.
– Какого черта! – взвыл Фелл. – Что еще?
– Не надо так волноваться, – взмахнув трубкой, возразил майор. – Предположим... ладно, предположим, что все пойдет, как надо...
– Это мы как раз и собираемся проверить.
– Предположим, что все пойдет, как следует. Мы выясним наверняка некоторые вещи: истинный рост доктора Немо, например. Было бы справедливо, если бы каждый раскрыл сейчас свои карты. Что мы увидим? Кто был доктором Немо? Что скажете вы, Боствик? Боствик обернулся к нему, глядя поверх спинки дивана.
– Что ж, сэр, если уж вы задаете этот вопрос... у меня нет ни малейших сомнений, что мы увидим мистера Вилбура Эммета.
– Эммета! Эммета? Но ведь Эммет мертв!
– Тогда он мертв не был, – заметил Боствик.
– Однако... впрочем, ладно. Ваша точка
– Майор, – преувеличенно вежливым тоном ответил Фелл, – моя точка зрения состоит в следующем: я хочу просто, чтобы мне дали возможность посмотреть пленку. В некоторых отношениях я твердо знаю, что мы увидим, в некоторых – не так уж уверен, а еще в некоторых – мне вообще наплевать, что там будет, лишь бы, в конце концов, мне дали на это взглянуть.
– Все готово! – сказал Стивенсон.
Шторы были уже задернуты. Лишь отсвет пламени камина да призрачные огоньки трубок виднелись в темноте. Эллиот чувствовал, как тянет сыростью от старых каменных стен. Он без труда различал фигуры своих товарищей и даже силуэт Стивенсона в глубине комнаты. Фармацевт осторожно, чтобы не зацепиться за провод, подошел к аппарату и включил его. На экране появился светлый прямоугольник размером примерно в полтора квадратных метра.
Послышалось какое-то металлическое щелканье, а затем аппарат загудел равномерно. На экране промелькнуло несколько вспышек, сменившихся полной темнотой.
По-видимому, все было в порядке, потому что равномерное жужжание аппарата продолжалось. На темном экране начали появляться какие-то дрожащие серые полосы. Казалось, что так будет тянуться до бесконечности. Потом появилась тонкая, ослепительно яркая полоска света. Выглядело это так, словно в центре экрана возникла вертикальная щель, которую какая-то черная тень старалась непрерывно расширить. Эллиот сообразил, в чем дело. Они были в музыкальном салоне, и Марк Чесни отворял дверь в кабинет.
Кто-то кашлянул, пленка чуть дернулась, и теперь они увидели заднюю стену кабинета. В углу экрана двигалась какая-то тень, очевидно, это был человек, направлявшийся к столу. Хардинг выбрал для съемки место, слишком уж смещенное влево, так что дверь в сад не была видна. Несмотря на резкость теней, освещение было, видимо, все же недостаточным – тем не менее, можно было хорошо различить циферблат часов и их сверкающий маятник, спинку кресла, узкий стол, коробку конфет, рисунок цветов на которой выглядел сейчас серым, и лежащие на промокательной бумаге два предмета, похожие на карандаши. Еще мгновенье... и на экране появилось лицо Марка Чесни.
Вид его был не из самых приятных. Резкие тени и подергивание пленки делали его похожим скорее на лицо восковой фигуры, чем на лицо человека. Выражение его, однако, было спокойным, полным достоинства и гордости...
– Взгляните на часы, – громко, заглушая ровное гудение проектора, проговорил кто-то за спиной Эллиота. – Взгляните на часы! Который на них час?
– Тысяча чертей!.. – отозвался голос Боствика.
– Так который же был час? Что вы скажете?
– Все они ошибались, – воскликнул Боствик. – Один говорил, что была полночь, другой, что почти полночь; профессор Инграм уверял, что было без минуты двенадцать. Ошибались все. Была одна минута первого.