Черный цветок

Денисова Ольга

— Нет, не обидите. Люди, которые грабят мирных обывателей с оружием в руках, обычно так и называются. И, наверное, смысл их существования ничем не отличается от смысла существования любого человека. В чем, например, состоит смысл вашего существования?

— Ну, мне нетрудно ответить на этот вопрос. Я лечу людей, спасаю им жизни иногда.

— Если рассматривать жизнь с приземленной точки зрения, все мы добываем себе пропитание, а если взять немного выше — все мы стараемся немного изменить этот мир. Кто-то к лучшему, кто-то — к худшему. Изначально вольные люди —

это повстанцы, которые оказались вне закона и были вынуждены скрываться в лесах. Но прошли годы, сменилось много поколений, и из повстанцев мы превратились в обычных разбойников. С единственным отличием.

— С каким?

— Например, дед Жмуренка отправил в лес сына, когда на него положил глаз отец благородного Мудрослова. В то время Жмуру было четырнадцать, и он слишком хорошо разбирался в металле, чтобы это осталось незамеченным.

Лицо Избора потемнело, словно Полоз своим утверждением нанес ему личную обиду:

— Я нисколько не сомневаюсь в том, что мои собратья злоупотребляли властью.

— А я ни в чем тебя пока не обвиняю, — усмехнулся Полоз.

— Но вольные люди считают, что медальон надо уничтожить, разве нет? — спросил Избор.

— Нет, вольные люди считают, что медальон надо открыть, — Полоз резко убрал с лица усмешку и стал абсолютно серьезным.

Избор слегка отодвинулся назад под его немигающим взглядом.

— А понимают ли вольные люди, к чему это приведет?

— Много лет вольные люди живут надеждой, что когда-нибудь Харалуг откроет медальон. И это произойдет. Я не был бы вольным человеком, если бы сомневался в этом.

— Послушайте, — вмешался доктор, — но вы же образованный человек. Харалуг давно умер, как вы себе это представляете? Вы верите, что он поднимется из могилы?

— У Харалуга нет могилы, он не был погребен. И в этом есть что-то зловещее, вы не находите? — Полоз снова криво усмехнулся.

Избор еле заметно побледнел и стиснул в кулаке нож.

— Посмотри вокруг, — с нажимом ответил он, — разве Кобруч не лучшее оправдание существованию медальона? Вам не нравятся местные порядки, как я понял, почему же вы уверены, что Олехов не ждет та же судьба? Нищета и власть хищников, которые гребут добычу в свою нору, гребут, и знают, что сожрать ее не смогут и за всю жизнь? Разве «вольные люди» Кобруча чем-нибудь отличаются от вольных людей Оболешья? Это те же разбойники, только их разбой оправдан законом. Они не носят оружия только потому, что за них это делает стража.

— Вольные люди Оболешья не берут больше, чем могут сожрать, как ты изволил выразиться. Наверное, именно это отличает их от хищников Кобруча. Но я не обольщаюсь, я понимаю, что к власти придут именно хищники. Жмуренок, тебе нужна власть?

Есеня покачал головой.

— И мне, наверное, тоже. Жмуренок, а что бы ты сделал, если бы стал богатым?

— Не знаю, — Есеня немного подумал, и вспомнил, как не смог найти, на что истратить золотой, — деньги — это удобно. Были бы у меня деньги, я бы не работал, делал бы, что хотел. Еще можно было бы по свету поездить, посмотреть. Еще… ну, бедным можно помогать. Можно такую же мастерскую

открыть, где я работал, и платить нормально, и тогда никто не пошел бы работать туда, где платят мало, правильно?

Доктор улыбнулся, но Полоз остался серьезным:

— Чем рассуждения парня отличаются от рассуждения благородных, управляющих Олеховым? Чем он хуже Градислава или Мудрослова?

— Его рассуждения примитивны, — вздохнул Избор, — он не вникает в суть вещей.

— Я думаю, ему просто не хватает образования. И, между прочим, он ничуть не менее способный, чем его отец. Жмуренок умеет варить булат ничем не хуже благородного Мудрослова, хотя никто его этому не учил. И этой способности он ни у кого не крал.

Внезапно Избор побледнел до синевы и руки его дрогнули, но Полоз не обратил на это внимания.

— Да лучше, чем Мудрослов, — сказал Есеня, — я умею варить «алмазный» булат. Мне сказали, благородные ножи из такого булата вешают на стенки и охраняют с собаками. Батька мой нож тоже на стенку повесил. Я только ковать его не умею, батька сам ковал.

Избор побледнел еще сильней, просто посерел весь. Есеня сначала решил, что Избору стало так обидно за Мудрослова. Может, мы за столом сидим неправильно, но и мы чего-то стоим! Но потом он понял, что здесь что-то не так. Да Избор испугался! Интересно, чего? Но он взял себя в руки и немедленно возразил Полозу:

— И ты полагаешь, после открытия медальона именно такие, как он, придут к власти?

Полоз покачал головой:

— Я же сказал, что не обольщаюсь. Я не знаю, я не хочу знать, что случится после открытия медальона. Я твердо знаю только одно — медальон не имеет права на существование.

— Твои рассуждения, по меньшей мере, безответственны, — фыркнул Избор, — а по большому счету, если у тебя есть реальная возможность его открыть — преступны.

— Ну, Избор, — снова вмешался доктор, — я бы не стал выражаться столь категорично.

— Нет, отчего же… — улыбнулся Полоз, — с точки зрения закона мои рассуждения действительно преступны.

— Я говорю не о законе, а о морали, о человеческой морали, — сказал Избор, — ввергнуть тысячи людей в хаос бунта, а я думаю, ты не сомневаешься, что открытие медальона приведет к восстанию?

Полоз покачал головой.

Есеня давно доел кашу и слушал их с открытым ртом. Ничего себе! Восстание! Это будет интересно. Избор между тем продолжил:

— Тысяча разбойников и убийц окажется на улицах города, и каждый из них захочет отомстить за несправедливость. С их точки зрения несправедливость.

— А ты считаешь применение медальона справедливым? — Полоз наклонил голову и посмотрел на Избора, не мигая.

Разбойники и убийцы. И среди них — отец Есени. Нормальный, не ущербный. Такой, как про него рассказывал Рубец. Добрый и веселый. Есене захотелось немедленно еще раз попробовать открыть медальон.

— Да! — воскликнул Избор, — это гораздо гуманней, чем смертная казнь или каторга. Ты не видел каторгу для преступников Кобруча? Люди умирают от непосильной работы через год-два после того, как туда попадают!