Чёрный сектор

Рыжие муравьи, похожие на земных Formica rufa, тащили по тропинке мёртвую стрекозу.

Тропинка вела от университета Пенна Айниса, что на экзотианской Асконе, в заросший глеями парк. Там, возле пня, муравьи воздвигли огромную кучу из крошечных сосновых иголок.

Сосны на Асконе были карликовыми, не выше кустов шиповника. А глеи — заменявшие парку деревья — напоминали исполинские грибы вроде бледных поганок.

Экзоты не тяготели к земной флоре

и фауне. Адаптировали то, что само росло и бегало в колонизируемых мирах. Попадались такие «парки», что в кошмарном сне не увидишь.

Имперцы никогда не понимали, почему их соседи по галактике так хотят прогнуться под местную природу. На планетах имперского Севера с самых первых лет пытались моделировать Землю. Не всегда удачно, но упорства людям не занимать. Как, впрочем, и муравьям.

Пилот спецоновского крейсера «Персефона» Космической Армады Объединённого Юга капитан Вальтер Дерен — человек обыкновенного возраста, роста и внешности — был чужим на экзотианской планете.

Он сидел на каменной скамье у входа в университет.

Муравьи под его ногами бестолково тянули в разные стороны стрекозу, похожую на ящерку с крыльями. Пять её слюдяных крылышек ещё трепетали, шестое обломилось и разбитым витражом лежало на тропинке.

Красота витражей оказалась слишком тонка для жестокого мира насекомых.

Она обещала полёт, но отступила перед мощными мандибулами муравьёв, как варвары много веков назад отступали перед манипулами римского легиона. Вот только варвары взяли потом реванш, а для стрекозы — всё уже было кончено.

Имей насекомое хоть какой-нибудь шанс, Дерен мог бы явить муравьям неприступную гору в виде грозного ботинка на магнитной подошве. Слабенького поля, не позволявшего грязи задерживаться на псевдокоже, было достаточно, чтобы сделать ботинок проклятием всего муравьиного рода. Вот только спасать стрекозу смысла уже не имело: красота Рима сдалась варварам…

Рим и варвары… Экзотика и Империя…

А теперь уже две империи — Северная и Южная. И всё те же неунывающие экзоты. Прививка у них, что ли, от внутреннего раскола? И в чём она? В ящерицах с крылышками и деревьях-грибах? Но если в земных колониях не останется ничего от Земли, будут ли люди вообще понимать друг друга?

Две тысячи лет утекло с того дня, как первые корабли колонистов отправились к ближним землеподобным экзопланетам. И вот уже освоенный космос разломился на три неровные части, Земля объявлена погибшей и томится в резервации, а земные муравьи — живут себе на экзотианской Асконе.

Жрут местную шестикрылую стрекозу.

А в школах Севера и Юга галактики всё ещё преподают историю земного Древнего Рима…

И очень хорошо, что обитаемый кусок галактики вытянут и изогнут, словно обломок вселенского бублика. И северянам несподручно теперь устраивать войны на Юге. Далековато будет. Особенно после провала провокации с Меркурием и Дайяром.

Меркурий, кажется, был когда-то посланником богов на Земле? А вот посланником боевых кораблей Севера в южный тыл стать не сумел.

Не вышла у северян игра в бога.

Означает ли это, что война между Севером и Югом галактики закончилась, наконец?

Дерен вздохнул: о чём ни подумай — везде будут земные смыслы и имена. Земная история продолжает объединять народы галактики, создавая единое культурное пространство. Чем жили бы люди, не имей они общей праматери?

История планет казалась Дерену локальной и разъединяющей, земная — всеобъемлющей и собирающей вокруг себя имперцев, экзотов, алайцев. И даже тех отщепенцев, кто обитал в Чёрном секторе и мирах Загшге.

Про этот кусок галактики Дерен знал удручающе мало. Не было даже единого мнения — разные это территории или одна? Иногда Чёрным сектором называли всё, что южнее Дайяра. Иногда делили эту бандитскую зону на истинно «чёрную» территорию беззакония и планеты торгового союза Загшге.

В мирах Загшге договоры по поставкам йилана и кишьяма чаще всего исполнялись. Впрочем, оттуда же шли продажи рабов на Э-лай и самые тяжёлые в освоенной галактике наркотики — «разовая доза», после однократного приёма которой человек несколько дней умирал в блаженстве и радости.

Населяли Чёрный сектор всё те же потомки землян, но впору было уже засылать туда научные экспедиции, чтобы выяснить: что там творится? Если верить дэпам — произвол и беззаконие. А если не верить?

«Настоящий мир — сложен неимоверно, — подумал Дерен, возвращаясь глазами к стрекозе и муравьям. — Его логика в том, что логики в нём — нет».

Муравьи метались туда-сюда. Стрекоза дёргалась, смещаясь то в бок, а то и чуть-чуть назад. Но всё-таки неумолимо приближалась к муравейнику.

Так и в реальном мире каждый миг вспыхивали тысячи адских замыслов, но были и тысячи тех, кто рисковал жизнью для спасения других. Силы добра и зла не были однозначно тёмными или светлыми. Они пестрили вспышками алых страстей, багрового гнева, синего безразличия и зелёной сердечной верности.

Сил было много. Они действовали разнонаправленно. Каждая — со своим умыслом. Но, как тушка стрекозы, которую муравьи тянут, кажется, каждый в свою сторону, мир куда-то да двигался.

Дерен закрыл глаза, переключаясь на наблюдение паутины — разноцветных текучих линий, сплетающихся и расплетающихся, вспыхивающих вдруг и тающих, как лёд на жаре.

«Линии эйи», «паутина реальности», «лабиринт» — так называли в Содружестве эту попытку сознания овеществить связи и силы реального мира.

Не каждое человеческое сознание было способно к такому «зрению». И ещё меньше было тех, кто мог понимать, о чём говорит с ним Вселенная, показывая мириады сияющих нитей, переплетений, узлов, неожиданных вспышек.

Линнервальд сумел заставить Дерена увидеть это великолепие. А месяцы, проведённые на рейде, обострили чутьё.

Мир паутины становился всё реальнее. И Дерен не понимал, хочет ли сосредоточиться на том, что ему открылось, или нужно выкинуть уже это плетение из головы. Он же не паук?