Червь
Шрифт:
О: Когда Господь захочет, всякое дело тёмно.
В: Как и не быть ему тёмным, когда ты, женщина, даёшь такие ответы и самозванно производишь себя в заоблачные святые, не снисходя до такой безделицы, как здравый смысл? Я приметил, как вы приняли известие о гибели Дика. Другая, услыхав о смерти отца своего не рождённого ещё ребёнка, стала бы плакать, убиваться, а вы? Точно чужой вам человек умер. А теперь объявляете, будто любили его как никого другого. И кто говорит: женщина, к которой любовники липли ровно мухи к тухлому мясу! И на все вопросы — «не знаю», «не умею сказать», «не суть важно». Как это понимать?
О:
В: Такое-то оно, ваше христианское человеколюбие?
О: То-то и есть, что ты обо мне понимаешь как всякий мужчина обо всём женском поле. Да только я под это понятие не подхожу. Ведь я тебе толковала, что была тогда блудница и удовольствовала его похоть. Таким уж он был: сама воплощённая похоть, прямой бык или жеребец. Как же ты не возьмёшь в толк, что с той поры я переменилась, что теперь я не блудница, но произволением Христовым родилась свыше и видела Вечный Июнь? Нет, не подхожу я под твои понятия. «Верою Раав блудница не погибла с неверными». [162]
162
Сокращённая цитата из Послания к Евреям (11, 31); история иерихонской блудницы Раав рассказана в ветхозаветной Книге Иисуса Навина; Раав укрыла у себя в доме израильтян, посланных Иисусом Навином на разведку в Иерихон; за это она и её родные после взятия города израильтянами были пощажены
В: Ты хуже, чем раскаянная блудница. Ты епископиня. У тебя стало наглости состряпать из своих бредней целое вероучение — из всяких досужих мечтаний. Тут тебе и Вечные Июни какие-то, и Святые Матери Премудрости… Твоего ли ума это дело — выдумывать такие именования, когда вон и сектантишки твои про них ничего не знают?
О: Я никому, кроме тебя, про них не говорила и не скажу. Прочие же названия и тебе не открыла и не открою. В здешнем мире они все не более как слова, но слова эти знаменуют то, что в мире грядущем всякие слова превосходит. Что же ты не объявишь вредными гимны да кантаты, которые распевают в ваших церквах? Ведь и в них радуются о Господе словесным образом. Или славить Господа только те слова годятся, которые одобрены правительством?
В: Говори да не заговаривайся!
О: Перестанешь ты, перестану и я.
В: Нет, какова дерзость!
О: Не я её пробудила.
В: Довольно. Так, по твоему разумению, Дик порешил с собой от стыда за своё плотское вожделение к тебе?
О: Чтобы отринуть и истребить согрешившее плотское начало.
В: Это первый раз, что ты зачала дитя?
О: Да.
В: Хоть случаев к тому имелось предостаточно. Скольким гостям доставалось оседлать тебя в удачную ночь? (Non respondet.)Отбрось ты своё святошество, гори оно огнём! Отвечай! (Non respondet.)Нужды нет, догадаться не трудно. Что же твой ублюдок, которого ты повесишь на шею своему муженьку?
О: Моё бесплодие приключилось по воле Христовой, и Его
В: А тот отец, что не от мира сего, — кто он?
О: Твой мир — не мой мир, ни также мир Христов.
В: Сколько, голубушка, ни финти — не отстану. Что говорит твоё своевольное сердце: кто скорее может почесться отцом ребёнка — Дик или Его Милость?
О: Его Милость — не больше и не меньше как Его Милость; и в этом мире он ей не отец.
В: Но в мире ином ты его таковым почитаешь?
О: Почитаю отцом по духу, не по плоти.
В: Разве не заповедано свыше, что непокорство мужчине — грех перед Богом? И не было ли о том свидетельства в первом же деянии Всемогущего, равно как и в последующих?
О: Это всего-навсего толки. И идут они от мужчин.
В: Священное Писание для тебя ложный свидетель?
О: От одной лишь стороны свидетель. Но виной тому не Господь Бог, не Сын Божий, а мужчины. Ева сотворена от ребра Адамова — так во второй главе Книги Бытия. В первой же вот как: «Сотворил Бог человека по образу Своему, мужчину и женщину сотворил их». О том же говорит и Господь наш Иисус Христос в Евангелии от Матфея в главе девятнадцатой, и про рёбра там ничего нет, а есть про то, что Моисей позволил мужчинам разводиться с жёнами. А сначала, говорит Иисус, не было так. Они были созданы равными.
В: Ох, не верю я в твоё рождение свыше, ни вот на столечко не верю. Чепец и юбка скромные, а сама всё та же. В том лишь отличие, что усвоила себе ещё один порок: тешишь себя, умствуя против веры, которую внушили нам праотцы в премудрости своей. Вот каким злокозненным способом ищешь выместить свою низкую досаду. Ты ведь, когда была потаскухой, служила мужчинам для удовольствий, оттого теперь и мечтаешь поставить себя так, чтобы отныне они служили тебе, а старое отбрасываешь прочь, словно ленты, что ещё в прошлом году вышли из моды. Для тебя, лукавой потаскухи, религия не больше как личина, средство получше устроить свою неженскую месть.
О: Я в эти твои силки не попадусь.
В: Вот на, силки! Какие силки?
О: Ты ведь ждёшь, чтобы я признала, что все мои мысли заняты отмщением, как у какой-нибудь злыдни или сварливицы. Думаешь, тогда я остерегусь следовать благим побуждениям из боязни, как бы их не стали толковать в худую сторону.
В: Я твои мерзкие помыслы вижу ясно.
О: Так узнай, какие такие у меня мерзкие помыслы. Свет этот почти во всём устроен не праведно. Не Господом нашим Иисусом Христом он так устроен, а людьми. И умысел мой — его переменить.
Аскью впивается в Ребекку глазами. Теперь уже он отвечает собеседнице молчанием. Женщина сидит на деревянном стуле, выпрямившись, руки всё так же лежат на коленях. Она пристально смотрит ему в глаза, словно видит перед собой самого антихриста собственной персоной. Её взгляд всё ещё не лишён смирения, однако лицо напряглось: ясно, что она готова стоять на своём и не возьмёт назад ни единого слова. Наконец Аскью обретает дар речи, но его возглас — не столько обращение, сколько оценка: