Черви
Шрифт:
— Так точно, сэр!
Тем временем Нил вернулся в кубрик. В руках он держал бутылку со сливками.
— Поставь на стол и марш в строй, — приказал сержант.
Вытащив из брючного кармашка небольшой пакетик, он разорвал обертку и вытащил оттуда содержимое — в руках у него шуршала прозрачная пленка презерватива.
— Сержант Мидберри, — повернулся он к помощнику. — Ну-ка, дай мне ножик. Или, может быть, шило. Что есть.
Мидберри протянул брелок с ключами. На позолоченной цепочке болтался крошечный ножичек с перламутровой ручкой. Магвайр взял его, осторожно проткнул в пластике
— Ну как, скоты? Теперь наша крошка-подкидыш не умрет с голоду. Мы ее сейчас как следует покормим.
Многие солдаты, забыв о запрете, громко смеялись. Магвайр не обращал внимания на это явное нарушение порядка, был слишком поглощен своей выдумкой. Подойдя к Куперу, он слегка распустил ему поясной ремень и подсунул под него бутылку, соской вверх.
— Теперь, малышка, как захочешь поесть, сразу же за бутылочку. Пососешь маленько, отдохни, потом опять пососешь. Вот и сыт, верно? Сразу веселее станет. Может быть, тогда у тебя, подонок, — он вдруг резко изменил тон, — хоть немного сил прибавится. Чтобы успевать вовремя проскакивать в дверь, протаскивать свою паршивую задницу в казарму. Не так, как в этот раз.
Сержант с нескрываемым отвращением смотрел на солдата. Казалось, он готов был раздавить его, как червяка, растоптать.
— А теперь прочь с глаз моих. П-шел вон, скотина!
— Есть, сэр! — Прижав винтовку к телу, Купер бросился что было мочи к своей койке. Лицо его пылало, бутылка булькала под ремнем.
— Ладно, девочки. — Магвайр прошелся перед строем. — Побаловались и хватит. Теперь быстро за учебники. — Он понаблюдал, как солдаты расселись по рундукам, взяли книги, начали заниматься. Потом вместе с Мидберри вышел из кубрика.
Как только за сержантами закрылась дверь, в кубрике вспыхнуло веселое оживление. Большинство солдат открыто выражали радость, испытывая облегчение от того, что на этот раз не они, а кто-то другой явился очередной жертвой начальника. Так было уже не впервой. Но всего явственнее это проявлялось, когда дело касалось Купера. Считалось, что у этого парня был самый низкий шанс на выживание. Почти все солдаты, подсчитывая свои шансы на прохождение курса начальной подготовки, прежде всего брали в расчет, насколько далеко они ушли от этого неудачника. Именно поэтому, когда Купер в очередной раз становился жертвой начальства, все другие испытывали чувство облегчения — и на этот раз карательный меч упал не на их голову, шансы выжить не поколебались.
Купер в последнее время вообще превратился во взводе в незаменимое средство поддержания морального духа новобранцев. Шло время, нарастали трудности, но, как бы ни было плохо, солдаты думали: раз Купер еще держится, значит, наши шансы тем более не потеряны. Если же он, наконец, не выдержит, тоже не страшно — объявится первостатейный кандидат в те горькие десять процентов отсева, которые статистика заранее уже зачислила в разряд «плавуна» — неизбежного отхода жерновов беспощадной мельницы солдатского обучения.
Даже Адамчик, чувствовавший порой искреннюю жалость к Куперу, втайне был все же доволен, что во взводе есть этот козел отпущения.
Среди этих подонков особо нагло и бесцеремонно вел себя Филиппоне. Он был просто неистощим по этой части.
Сидя на рундуке и делая вид, будто внимательно штудирует учебное пособие, Адамчик краем глаза наблюдал, как этот парень задирает Хорька. Здоровенный итальянец все время пытался заглянуть Хорьку в глаза. Тот притворялся, будто ничего не замечает, несколько раз пересаживался с места на место, пытался отвернуться, прикрывал лицо учебником. Ничто не помогало. Длинный, хищный нос итальянца, как живой, продолжал лезть ему в лицо, а сидевшие вокруг дружки Филиппоне, тоже итальянцы, жившие до службы вместе с ним в одном квартале в Нью-Йорке, буквально изнывали от любопытства, ожидая, что же дальше будет.
— Хоречек, деточка, — сюсюкал Филиппоне, налезая грудью на свою жертву, — ну что же ты упрямишься. Я же хочу тебе помочь. Ты мой маленький… Малюсенький… Хоречек мой хороший… Эй, Тони, подтверди, что я правду говорю. Клянусь мадонной, правду.
— Истинную правду, парень. Истинную, — немедленно подтвердил Тони Кастальди. — Самую святую правду, разрази меня гром…
Все попытки Хорька отвязаться от приставалы были тщетны. Филиппоне все лез и лез. Наконец ему это, очевидно, надоело, и, протянув руку, он вырвал учебник из рук солдата.
— По бумажке-то всякий дурак сможет…
Хорек сделал вид, будто бы считает все это дружеской шуткой.
— Да ладно тебе, — пробормотал он, вымучивая на лице жалкое подобие улыбки и всем видом показывая, будто считает действия итальянца лишь товарищеской шуткой, — Ладно. Сдаюсь. О'кей, парень. О'кей!
Хорька звали Логаном. Свою кличку он получил за непомерно большую, вечно висящую мокрую нижнюю губу. Рядом с рундуком, на котором он сидел, стояло старое помятое ведро. Вдоль его кромки ровными темно-зелеными буквами и цифрами были написаны фамилия и личный номер этого солдата.
Как-то еще в самом начале обучения Магвайр заявил, что у этого «поганого червяка» такая отвратительная рожа, что солдаты во время строевой подготовки шарахаются от него и портят строй. Придя к такому выводу, старший «эс-ин» приказал при выходе взвода на занятия по строевой Хорьку надевать на голову это ведро и не снимать его до окончания занятий. Но Филиппоне, кажется, придумал забаву. Он выдернул у Хорька из-под подушки лежавший там белый носок, расправил его, завернул верхнюю часть внутрь, так что получилось что-то вроде колбаски, и эту штуку приставил себе в пах. Дружки заржали. Поощренный этим смехом, Филиппоне начал делать похабные движения, подталкивая локтем Хорька: