Честь смолоду

Первенцев Аркадий Алексеевич

Впереди Чапаевской дивизии шагал командарм. Генерал был одет в обычную командирскую гимнастерку, с биноклем на груди, в пенсне, с маленьким пистолетом на поясе.

– Им был предоставлен выбор, – сказал я, ни к кому не обращаясь, – либо итти на Керчь, либо в Севастополь.

– Они выбрали Севастополь! – воскликнул Саша, не сводивший глаз с торжественного марша приморцев.

– Да. Они выбрали Севастополь.

Дульник сорвал с головы бескозырку. Змейками взвились черные ленточки.

– Ура приморцам! – заорал он своим пронзительным голосом.

Он

обернулся к толпе. Его поддержали мальчишки, за ними – остальные. Не помня себя от радости, не сдерживая переполнивших меня чувств, я кричал вместе со всеми.

– Куда они?

– Занимать оборону.

– Прямо с ходу?

– Прямо с ходу.

Колонна шла под гром канонады на передние рубежи, на смерть и славу.

Мы отправились в штаб, чтобы узнать о Балабане, получить назначение.

Здания и заборы были оклеены плакатами.

Мы остановились на улице Ленина у дома, сложенного из инкерманского белого камня. На стене висело обращение Военного совета Черноморского флота.

Мы читали:

«Врагу удалось прорваться в Крым. Озверелая фашистская свора гитлеровских бандитов, напрягая все силы, стремится захватить с суши наш родной Севастополь – главную базу Черноморского флота.

Товарищи приморцы!

В этот грозный час еще больше сплотим свои ряды для разгрома врага на подступах к Севастополю!

Не допустим врага к родному городу!

Черноморцы свято чтут боевые традиции героев Севастопольской обороны, традиции моряков, отдавших свою жизнь за дело социалистической революции. Эти боевые традиции нашли свое яркое выражение в героических делах, в бесстрашных подвигах военных моряков Черноморского флота, дающих сокрушительный отпор озверелым фашистским бандам.

Всем нам известны имена славных моряков-черноморцев полковника Осипова, рулевого Щербахи, славных летчиков Цурцумия, Агафонова, Шубикова, разведчика Нечипоренко, политработников Митракова и Хмельницкого, котельного машиниста Гребенникова и многих других верных патриотов Родины, прославившихся в происходящей Отечественной войне. Их подвиги зовут нас на новые победы, на новые героические дела во славу Родины».

– Мы знаем теперь, что нам делать, – возбужденно сказал Дульник. – Вот приказ! Надо было пристраиваться к чапаевцам и туда…

– У нас увольнительные до двух часов, – рассудительно заметил Саша, – и за это время нам следует пообедать и найти отчаянного капитана.

Мы пошли пo улице Ленина к штабу Балабана. По пути зашли в ресторан. После всех перенесенных волнений хотелось посидеть за столом, покрытым скатертью, взять в руки карточку блюд, заказать вкусное блюдо.

В ресторане было прохладно и тихо. В зале обедало несколько командиров. Мы пошли в уголок, замаскировались фикусом, чтобы не попадаться на глаза начальству. Решили заказать водки. У каждого из нас было немного денег.

Подошедший официант салфеткой смахнул со стола крошки и сказал, будто бы обращаясь к фикусу: «Спиртное запрещено – приказ». Мы заказали скромный обед с биточками на второе.

И когда мы собрались

уходить, в дверях, затемнив свет, появилась мощная фигура Балабана. На его плече дулом книзу висел автомат.

Он также увидел нас, сразу узнал, с тревожной и вопросительной улыбкой пошел навстречу.

Балабан увел нас за собой в штаб формирования ополченческой пехоты. Здесь его знали, и командиры, с которыми он здоровался за руку, ушли, оставив нас с майором Балабаном.

– Выкладывайте начистоту, – сказал он, вынув свою игрушечную трубочку. – Общие сведения про карашайское дело имею, прошу уточнить, ребятки. Говорите хотя бы вы, Лагунов.

Я начал говорить.

Балабан сидел на табурете у окна, вполоборота ко мне, расставив свои толстые ноги. На его коленях лежал автомат с круглой дисковой патронной коробкой. Пальцы майора мяли залосненный ремень автомата, как мягкую тесемку. Я рассказывал об атаке, не скрывая возмущения по поводу бесцельности понесенных жертв. Майор не поддержал меня, но и не слишком разуверял.

Балабан вышел из комнаты и немного погодя вернулся с пачками писем, перевязанными шпагатом. Письма были связаны по дням поступления на полевую почту за время нашего отсутствия.

Балабан развязал пачку, и письма рассыпались по столу. Он взял наугад одно из писем, прочитал фамилию адресата, вопросительно взглянул на меня, как бы спрашивая: жив?

Я отрицательно качнул головой. Балабан повертел письмо в руках, отложил в сторону. Взял второе письмо, свернутое треугольником, прочитал фамилию. Я молча вздохнул, и письмо легло поверх первого.

Майор вытащил из груды еще одно письмо.

– А этот?

– Тоже.

Еще письмо.

– Тоже, товарищ майор.

– А для них они еще живые, – тихо сказал Балабан.

Письма живым лежали маленькой кучкой, павшим – большой грудой, как скорбная и наглядная диаграмма потерь.

– Выпустишь из-под присмотра ребятишек, и вот… – сказал Балабан будто самому себе. Обратился ко мне: – Эти письма возьмите, раздадите. Там и ваши есть, ребята. А этим я сам отвечу.

Балабан встал. Его лицо как-то сразу осунулось, постарело.

– Я поговорю с начальством. Может быть, определю вас к себе, е батальон морской пехоты. Только ножичками заниматься пока не будем. По-моему, придется все же вас всех в разведку… – Он протянул мне автомат: – Возьмите.

– Мне?! – обрадованно спросил я.

– Вероятно, вам, Лагунов, а вам, ребята, на месте выдадим. Стоим под Чоргунем.

Я крепко сжал в руках автомат. Наконец-то в моих руках очутилось заветное оружие!

– Пусть это будет как бы задаток, – сказал майор, – хотя начальство согласится. Куда же вас девать? Оборону сейчас держим крепко. С подходом приморцев совсем повеселели. Авиации маловато, правда, аэродромов раз-два и обчелся, зато артиллерия хороша.

– А боеприпасы?

– Ну, Севастополь-то – крепость перворазрядная, здесь запасов полагалось иметь в достатке. А не будет хватать – Большая земля подкинет. Флот-то заинтересован, подвезет… Итак, всех ребят ко мне, Лагунов!