Честь смолоду
Шрифт:
Курсанты сжимали оружие до хруста в суставах. Раздавались громкие голоса: «Туда! На защиту Сталинграда!»
Седой полковник, наш командир, поднял курсантские батальоны, прошел перед строем и затем, повернув по команде нас всех лицом к горящему городу, торжественно произнес:
– Клянемся! Мы отомстим!
Градов отдал команду, и мы двинулись в поход. Мнe казалось, что мы быстро пройдем степь и появимся у стен города. Мне казалось, что при нашем подходе зазвучат какие-то серебряные трубы, будут плакать жители города от радости и благодарности к нам, сыновней силе,
Подошвы сапог поднимали вверх пыль. Невольно, без взаимного сговора, мы шагали быстрее.
В пути мы повстречали машины нашей хозчасти, ездившие в Сталинград за продуктами. На привале мы узнали подробности воздушного нападения. Город в пожарах: горят не только деревянные дома, но и большие здания. Горят приволжские нефтесклады. Шоферы выбирались из горящего города с раскрытыми дверцами кабинок, чтобы можно было в любую минуту выпрыгнуть. Население уходит за Волгу, по речным переправам, на Красную Слободку и острова… Подступы к городу занимают пехота, танки, артиллерия. Выходят организованные в боевые дружины рабочие сталинградских заводов, причалов, перевалочных баз.
После привала мы двинулись в путь. Впереди нас стоял поднявшийся вверх огромным столбом черный дым. Мне казалось, что я чувствую запах гари.
У меня не было подавленного настроения, предшествовавшего бою в Карашайской долине. И если крещение огнем в Крыму привело меня к выводам, что мы не умеем воевать коллективно, то теперь мне хотелось прижаться своим плечом к плечу товарища, теперь я понимал: сплочение – залог победы.
На дороге вам повстречалась остановившаяся на привал часть сибирской пехоты. Сибиряки, коренастые парни с веселыми глазами, заняли оборону рядом с нами. На таких соседей можно было опереться.
Мы, отбивая шаг, проходили мимо гвардейского знамени. Сибиряки уже успели кое-кому наломать рога. Возможно, это части из отважных сибирских корпусов, разбивших под Москвой фон Бока и Гудериана? Нам некогда было их расспрашивать.
Вскоре голова колонны достигла леса, который я видел еще в бинокль и принял за мираж знойной степи. Здесь росли дубы, сосны, берест с густым подлеском и кустарниками. В лощине текла речка-малютка, кое-где расширенная искусственными озерками. Ни одной птицы не пролетело над нами: птицы ушли на восток, за Волгу.
Границы леса проходили по высотам, будто самой судьбой приготовленным для обороны.
Придя на место, мы сразу, с марша, взялись за работу.
Обманчива песочком прикрытая сверху сталинградская земля. Много веков высушивали ее ветры и прокаливало солнце, пока она не стала такой крепкой, будто цементом схвачена.
Тяжелы были земляные работы в этих крепких грунтах. Даже привычные ладони покрывались волдырями. Они лопались, и кожа прилипала к тонким черенкам саперных лопат. Невыносимая жара, сухие пыльные ветры, недостаток воды значительно усиливали наши физические страдания. Но я не слышал ропота по ночам, когда в южном небе зажигались звезды. Ребята устало откидывались к стенкам траншей и молча глядели вверх на эти звезды, жадно ловили чуть-чуть посвежевший к ночи воздух. Потом мы забывались коротким, беспокойным
У нас был приказ генерала Шувалова, в котором были такие слова: «Совершенствуя оборону, вы не только выполняете приказ своих командиров, но предохраняете сами себя от глупой, пустой смерти. Стать насмерть не означает умереть. Если вы умело станете насмерть, вы победите, а смерть найдет враг».
Разведывательные самолеты противника заметили нас, но, занятые Сталинградом, не беспокоили. А потом ежедневно стали приходить шестерки «Юнкерсов». Они бомбили наши расположения. Мы не стреляли, чтобы враг не обнаружил наши огневые точки, хотя трудно было удержаться, располагая сильным оружием, не ответить врагу.
Авиация зачастую приходила ночью, чтобы засечь систему и характер обороны. Огневые вспышки – анкета обороны. Мы не заполняли для немцев этой анкеты.
С Виктором мы виделись редко. Но при встречах, Уставшие от постоянного напряжения сил, мы долго беседовали, делясь самым сокровенным.
Последняя встреча перед первым боем происходила на «пятачке» наблюдательного пункта, на обзорной высотке, выбранной полковником, с удобными выходами к штабным землянкам, вырытым в крутом овраге. Этот разговор не принес облегчения. Горел Сталинград. К вечеру черный столб дыма постепенно сливался с небом. Он распластывался по небу и тек по слабому ветру, как грозовая, курчавая туча. К вечеру особенно сильно полыхало зарево, окрашивая багрянцем нижние слои дыма.
Виктор, сняв пилотку, прилег на шинель рядом со мной. Он был грустен и неразговорчив. Мне тоже хотелось молчать. В тот момент и не особенно были нужны слова. Хорошо было находиться просто близко друг от друга. Я смотрел на белобрысого, стриженного «под бокс» Витьку, на его затуманенное лицо, на сильные, загорелые руки, «а пистолет в такой обношенной кобуре, будто он век его таскал на своем бедре, и сравнивал своего друга с предводителем озорной оравы на берегу Фанагорийки.
– А почему ты до сих пор ни разу не поинтересовался, что же мне тогда написала Анюта?
– Считал неудобным спрашивать.
– Почему?
– Если бы от посторонней девушки, а то от сестры. В этих вещах надо быть деликатным.
– Может быть, – раздумчиво протянул Виктор, и снова вполголоса: – А ты знаешь, она мне не написала ни слова… Своего ни одного слова. Она мне прислала песню.
– Какую?
– Песню Анюты.
– Но это ее задушевная песня, Виктор. Как она расплакалась, когда пропела ее!.. Убежала в дом вся в слезах…
Виктор приподнялся, сжал мою руку. Близко, возле своего уха, я услышал его сдавленный шопот:
– Почему же ты, Сергей, раньше мне не сказал об этом?
– Повторяю, неловко как-то было. Сестра… А потом, разве было до этого, Виктор?
– До этого, до этого, – Виктор отпустил мою руку, – пойми еще раз – до этого. Я очень, очень люблю твою сестру. Она хорошая девушка. Я буду хорошо драться, чтобы победить, остаться жить и встретиться с ней. В этой любви, Сергей, заключена для меня частица большого понятия – Родина. Ты должен меня понять. Я знаю, меня не все поймут.