Честь
Шрифт:
— Я тебе все сказал, все, что нужно, о чем ты спрашивал.
Семен Максимович снова рассмеялся, прищурился:
— А еще большевик! Смотри, растерялся как! Ну, идем домой.
31
До дому оставалось еще несколько хат, когда Семен Максимович остановился:
— Зайдем сюда.
Алеша не сразу поверил своим глазам. Они стояли перед хатой, в которой жила Нина. Семен Максимович нет глядел на Алешу, а с самым обыкновенным, деловым видом толкнул калитку.
Дощатая, серая, некрашеная дверь над тремя ступеньками крылечка стремительно
— Семен Максимович! Неужели вы ко мне? Как вы хорошо придумали!
Она даже мгновенного взгляда не бросила на Алешу все хлопотала вокруг Семена Максимовича, потом за руку потащила его к крыльцу. Семен Максимович ничем ей не отвечал, был сдержан, серьезен, она втащила старика на крылечко и только тогда крикнула Алеше:
— Алешенька, идите, идите, чего вы загрустили?
Одной рукой она еще держалась за старика, а другую протянула к Алеше. Он пожал ее пальчики.
Нина жила в обыкновенной хате, на Костроме они все одинаковы: окна маленькие, на окнах в горшках цветы с шершавыми круглыми листьями, полы давно потеряли краску, а стены бугристые, неровные.
Но все-таки это была комната Нины. Значительную часть комнаты занимала никелированная кровать, покрытая чем-то воздушным, нежным, непонятным в своей сущности. Было два кресла, широких, мягких, гостеприимных. Туалетный столик блестел дорогим зеркалом, обрамленным затейливым полупрозрачным, полунебесным орнаментом, а перед зеркалом стояли остроумные, просвечивающие честностью и чистотой флакончики, коробки, баночки, безделушки. Это был тот особенный притягательный, блаженно-непонятный мир, в котором женственности, может быть, больше, чем у женщин. Зато маленький столик, накрытый голубым листом бумаги, имел вид очень деловой: стопки книг, бумага, стаканчик с карандашами и костяной ножик, ручка которого изображала лапу орла, держащую агатовый шарик.
Семен Максимович оглядел всю эту девичью роскошь, поставил палку в угол. Не снимая пальто, сел у стола.
— Почему пальто не снимаете, Семен Максимович?
— Да, пожалуй, что и сниму. Только я в рабочем… это… костюме.
Алеша повел глазами на Нину, оба хорошо знали, что этот рабочий костюм есть в то же время и самый парадный. Еще в прошлом году этот костюм надевался только по праздникам.
— Расскажите, Нина, как вы живете. Может быть, что-нибудь нужно…
Нина уселась против Семена Максимовича. Алеша утонул в кресле и оттуда мог любоваться и лицом Нины, и профилем отца.
— Расскажу, Семен Максимович, всю правду расскажу.
— Рассказывайте.
— Живу я так. Утром в городе. Вы знаете, очень много есть книг. Куда ни приду, никто мне не отказывает, все дают.
— Это кто ж такие дают?
— К большим господам я не хожу. А разная интеллигенция: служащие, инженеры, учителя, врачи. Они стесняются мне отказывать. А часть я и купила — полные собрания. Муха дал немного денег. Потому что полные собрания никто не подарит.
— Какие это полные собрания?
— Купила я Льва Толстого, Гончарова, Белинского, Мельникова-Печерского, Гоголя. А больше никого, потому что денег мало.
— О книгах ваших я знаю, говорят у нас много. И читают уже, и берут книги, тоже
Нина посмотрела на кровать:
— Вот здесь живу. Только мало. Все некогда.
— Хозяйка вам готовит?
— Хозяйка.
— Так… А с отцом как?
Нина опустила голову, потом быстро глянула в глаза Семена Максимовича и снова опустила голову:
— Рассчитались?
— Рассчитались.
Семен Максимович выпрямился на стуле, кашлянул:
— Не любите, что ли, отца?
— Как — не люблю? Люблю. Любила.
— А что же случилось?
— Не у меня случилось, а вообще. И у меня тоже… с этим… Троицким. А потом революция. Как-то все стало ясно. Я полюбила революцию, Семен Максимович.
— А отцу не нравится?
— Отцу с другой стороны понравилось. Не с той стороны. Он в эсеры записался. Собираются там у него… разные… говорят, вино пьют. А когда выпьют, еще больше говорят, даже плачут, знаете, Семен Максимович, до того отвратительно плачут! А я их насквозь вижу, Семен Максимович: они кокетничают, а на самом деле отец хочет купить дачу и какое-то там образцовое хозяйство устроить. Привезли одного… помещика покупать у него имение. И по этому случаю тоже пили и говорили речи, и плакали, вы знаете? Образцовое хозяйство, говорят, для нашего народа очень нужно, для крестьян — агрономическая пропаганда!
— У вас брат офицер?
— Поручик, как же. Отец очень любит Бориса. Он сейчас где-то устроился… передвижение поездов, что ли. Приезжает на день, на два, но ко мне уже не заходит. Стесняется или отец не пускает.
— Значит, выходит, с отцом вы враги?
Нина покраснела, отвернулась к окну:
— Семен Максимович, я боюсь об этом думать. Я стараюсь, очень стараюсь, чтобы у меня не было ненависти к нему. Это нехорошо, правда? Я, наверное, эгоистка. Все думаю о себе. И не хочу думать, а оно все думается. Иногда так кажется: зачем бросила отца, отцу можно кое-что и простить. А потом другое кажется. Отец или другой, а на первом месте должно быть уважение к себе. Даром себя нельзя уважать, правда? Нужно за что-нибудь уважать, правда?
Семен Максимович обернулся к сыну:
— Смотри, Алексей, как она правильно сказала, а ты еще путаешь. Вот это самое главное: за что себя уважать. У нас тут есть на Костроме человек один, так он себя больше всего за то уважает, что у него ставни голубой краской выкрашены. А бывают такие, которые калошами гордятся. Пока у него калош не было, человек скромный был, а вот купил калоши, уже и шапку не снимает — гордится.
Нина удивленно следила за Семеном Максимовичем: вероятно, поражала его необыкновенная улыбка. Вдруг она положила руку на его блестящее колено:
— Семен Максимович, знаете что? А ведь мы с Алешей друг друга любим. Алеша поднял руки к глазам; Нина, наклонившись вперед, смотрела на гостя, только щеки у нее разрумянились и глаза заблестели живее; Семен Максимович для порядка ухватил бороду, кивнул:
— Это я знаю.
— Знаете? — Нина еще ближе склонилась к нему. — И скажете что-нибудь, Семен Максимович?
— Не что-нибудь тебе скажу, а дело.
Нина закрыла глаза:
— Спасибо, Семен Максимович. За «ты» — спасибо.