Честь
Шрифт:
После митинга Алешу и Насаду пригласили на заседание только что организованного ревкома. Советская власть в городе сделала первые шаги. На улицах долго еще было людно и шумно. Даже и дыхание первых соседних морозов как будто смутилось: к вечеру стало тепло и душисто, ласковый воздух остановился под звездным небом.
На улице у парка еще не зажигались фонари, по дороге домой люди сумерничали — разговаривали тихо, а громко только смеялись и перекрикивались между группами. На Кострому возвращались уставшими от событий, предвкушая, как
И как раз с Костромы, навстречу возвращавшимся потокам людей, из мрачного молчания парка начала просачиваться тревога. Сначала трудно было разобрать, откуда она идет.
Кто-то впереди что-то услышал, кто-то встречный кому-то шепнул.
В отдельных группах родились слова:
— Да не может быть!
— Давно стоят?
— А почему в городе не знают?
После митинга Красная гвардия разделилась на части, и у каждой было свое дело.
Небольшие группы остались в городе для охраны отдельных пунктов.
Алеша стоял на высоком ампирном крыльце отделения Государственного банка и смотрел на проходящую внизу публику. Он только что помирил свой красногвардейский патруль с нарядом милиции. Милиционеры очень обижались, что не доверяют им охрану банка, кричали:
— А мы кто, по-вашему? Мы меньшевики, по-вашему?
Начальником караула оставался старый Котляров, и его медвежья добрая ухватка помогла успокоить милиционеров.
— Чего вы ерепенитесь? — сказал Котляров. — В такую ночь нужно всегда в компании! Как на пасху! Весь народ вместе. Часовые пускай себе стоят, а мы поговорим, чайку попьем, вы нам расскажете, мы вам расскажем.
Не везде в караулах, расставленных в городе, были такие ладные начальники. Алеша решил еще раз обойти и проверить, все ли там благополучно. В два часа ночи его должен был сменить Павел Варавва. Полчаса тому назад он отправился на Кострому вместе с Ниной и Таней.
Алеша стоял на высоком крыльце и, по привычке опытного дежурного по караулам, стягивал пояс на одну дырочку. Вспоминал с некоторым волнением, как после митинга из здания Совета вышел Петр Павлович Остробородько и, словно из засады, подошел к побледневшей Нине. Он пожевал перед ней дрожащими губами и, наконец, сказал раздельно:
— Че-пу-ха! Демагогия! Бед-лам!
Нина не ответила ему. Петр Павлович покосился на Алешу, повернулся, забыл, что перед ним только что была его дочь, и побрел сквозь толпу. Нина проводила его взглядом, взяла Алешу под руку, молча прижалась к его плечу.
— Ничего, Нина. Почудит старик и перестанет.
Алеша сейчас вспоминал, как по-детски Нина потерлась подбородком о воротник жакета и прошептала:
— Нет, он не перестанет.
Алешу думал о том, перестанут топорщиться такие чудаки, как Остробородько, или не перестанут. Думал и смотрел на тротуар вниз. И на тротуаре узнал знакомый блеск
— Алеша, ты здесь?
— Что такое?
— Нехорошо. Смазчик Ворона приехал с товарным. На Колотиловке стоит Прянский полк.
Алеша схватил Павла за борт пальто:
— Что? Прянский полк?
— Да. Говорит Ворона, второй день стоит.
— Да врешь! Прянский полк на Румынском фронте.
— Алеша! Я же сам не был на Колотиловке! Ворона рассказывает. Я его пять минут за воротник держал. Говорит, хорошо разобрал: Прянский полк стоит. С офицерами, две пушки!
— Почему стоит?
— Боится в город идти. Большевиков боится.
— Большевиков боится? Черт! Да что… целый полк?
— Ворона в этом не разбирается, где там полк, а где дивизия. Говорит, один большой эшелон. И паровоз держат.
— Где же этот Ворона? Почему ты его не привел?
— Ведут. Твой Степан его тащит. Выпросился у меня жене сказать. А я вперед побежал.
Алеша быстро, чуть пошатываясь влево, сбежал с крыльца. Вспомнил, что палка осталась в караулке банка, но было уже некогда:
— Скорее! Хорошо, если они еще в ревкоме.
39
В ревкоме еще заседали, когда пришли Алеша и Павел. Муха поднял глаза на вошедших:
— Что у вас случилось?
Варавва заволновался, замотал правой рукой:
— Какая-то история, черт его знает! Прянский полк на Колотиловке. С полком офицеры.
— Прянский полк? С фронта? Чего?
— Сейчас Ворона придет, смазчик. Он был на Колотиловке.
Муха посмотрел на Богомола:
— Ты знаешь, что-нибудь? Почему Прянский полк?
Посмотрели и другие. Насада мрачно глянул красивыми глазами, поднялся за столом:
— По глазам вижу, знает.
Богатырчук хлопнул ладонью:
— Да что за история? Вызывали, что ли, полк с фронта? Или как? Для чего здесь полк?
Черноусый Савчук, машинист с лесопильного завода, сказал негромко:
— Да может, сплетни?
— Знает! Богомол знает! Говори, чего же ты молчишь?
Богомол серел еще больше под общими взглядами, напрягал скулы и потел, пот заливал его глаза:
— Ничего определенного не знаю, товарищи.
— А неопределенное?
— Ходили слухи, письма кто-то получил, говорили, что Прянский полк снялся с резервной позиции. Просто не верили.
Стало тихо. В тишине поднялся за столом Семен Максимович, внимательно осмотрел лицо Богомола, сказал строго:
— Нечего слова тратить, Богомола арестовать, удалить. Где Ворона? Оглянулись на дверь, и в дверях увидели Ворону и Степана. Ворона, маленький, нечесаный, в длиннополом сюртуке смазчика, тяжело дышал, со страхом приковался взглядом к сердитому лицу Семена Максимовича.
Богатырчук загремел стулом, передернул слева направо свой пояс на синей рубашке:
— Иди, Богомол. Алеша, подержи его в караулке.