Четыре пера

Мейсон Альфред

— Во многом это моя вина, — сказал он. — Я промолчал в ту ночь в Брод-плейс. Вряд ли я смогу простить себя за это. — Мысль о том, что это сын Мюриэль Грэм навлек на себя позор, волновала его больше всего. Он чувствовал, что не исполнил обязательство, взятое на себя по собственной инициативе, но тем не менее, весьма реальное обязательство. — Видите, я понимаю, — печально продолжил он. — Ваш отец, боюсь, не сможет.

— Он никогда не поймет, — прервал его Гарри.

— Да, — согласился Сатч. — Ваша мать, будь она жива, конечно, увидела бы все совершенно ясно, но немногие женщины кроме нее. Грубая, животная храбрость! Женщины ее боготворят.

Та девушка, например...

И снова Гарри Фивершем его перебил:

— Вы не должны ее винить. Я ее обманывал.

Сатч вдруг опустил руку.

— Допустим, вы бы не встретили ее, подали бы вы тогда в отставку?

— Думаю, нет, — медленно произнес Гарри. — Я хочу быть честным. Думаю, я мог бы рискнуть своим именем и именами тех умерших со стен нашего холла. Но я не мог ставить на карту ее честь.

Лейтенант Сатч в отчаянии стукнул кулаком по столу.

— Если бы только я тогда заговорил. Гарри, почему вы не позволили мне заговорить? Я мог бы избавить вас от многих ненужных лет мучений. Боже правый! Что за детство вы провели один на один с этим страхом! Меня в дрожь бросает от одной только мысли. Я мог бы спасти вас даже от этой катастрофы. Ведь я понял. Я понял.

Лейтенант Сатч читал в темных уголках души Гарри Фивершема яснее, чем сам Гарри, и потому не мог почувствовать презрение. Долгие годы детства, отрочества и юности, прожитые в одиночестве в Брод-плейс рядом с непонимающим отцом и безжалостными покойниками на стенах, не прошли бесследно. Не было никого, кому мальчик мог довериться. Страх трусости постоянно иссушал его сердце. Он всегда был с ним, днем и ночью, преследовал во снах. Вечный зловещий спутник. Он не мог откровенничать с друзьями, чтобы неосторожным словом не выдать себя. Лейтенант Сатч не удивлялся, он понял, что в конце концов страх привел к этой непоправимой ошибке.

— Вы читали «Гамлета»? — спросил он.

— Конечно, — ответил Гарри.

— Да, но размышляли ли вы о нем? В этом персонаже ясно видна та же черта. Он предвидит, обдумывает и представляет события и последствия во всех подробностях — и содрогается, укоряя себя, точно как вы. Но когда приходит время действовать, разве он отступает? Напротив, он преуспевает, и именно благодаря этому предвидению. В Крыму я наблюдал людей, мучимых воображением перед боем, но когда сражение начиналось, лишь мусульманские фанатики могли с ними сравниться. «Что ж, я трус?» Помните эти строки?

Что ж, я трус? Кому угодно

Сказать мне дерзость? Дать мне тумака?

Развязно ущипнуть за подбородок?

Взять за нос? Обозвать меня лжецом

Заведомо безвинно? [4]

Вот и все. Если бы только я не промолчал в ту ночь!

Мимо их стола прошли люди, Сатч замолчал и огляделся. Зал был почти пуст. Он посмотрел на часы, они показывали одиннадцать. Сегодня ночью необходимо выработать какой-то план действий. Недостаточно просто выслушать историю, оставался вопрос, что теперь делать обесчещенному и погубленному Гарри Фивершему. Как ему заново построить свою жизнь? Как скрыть свой позор?

4

пер. Б.Пастернака.

— Вы не можете оставаться

в Лондоне, прячась днем и выходя тайком по ночам, — сказал Сатч. — Это слишком похоже на... — он оборвал себя, но Фивершем закончил его фразу.

— Слишком похоже на Уилмингтона, — спокойно произнес он, вспоминая историю, рассказанную отцом много лет назад, накрепко врезавшуюся в его память. — Но я не кончу, как Уилмингтон, уверяю вас. Я не останусь в Лондоне.

Он говорил решительно, и в самом деле уже имел план действий, о котором так волновался лейтенант Сатч. Однако тот погрузился в собственные мысли.

— Кто знает о перьях? Сколько человек? Назовите их имена.

— Тренч, Каслтон, Уиллоби, — начал Фивершем.

— Все трое в Египте, и кроме того, ради чести своего полка скоре всего будут держать язык за зубами, когда вернутся. Кто еще?

— Дермод Юстас и... И Этни.

— Они будут молчать.

— Вы, возможно, Дюрранс и мой отец.

Сатч откинулся в кресле и уставился на него.

— Ваш отец! Вы написали ему?

— Нет, я поехал в Суррей и рассказал.

Лейтенанта Сатча снова охватило сожаление об упущенной возможности.

— Ну почему я промолчал в ту ночь? — бессильно спросил он. — Мните себя трусом и спокойно едете в Суррей, рассказываете эту историю отцу! Даже не в письме! Вы стоите лицом к лицу и рассказываете ему! Гарри, по части храбрости я считаю себя не хуже других, но ни за что в жизни не смог бы поступить так.

— Было... неприятно, — просто сказал Фивершем, и это осталось единственным описанием той беседы с отцом, которым он кого-либо удостоил.

Но лейтенант Сатч знал и отца, и сына. Он мог догадаться, что подразумевалось под этим словом. Гарри Фивершем рассказал о результатах поездки в Суррей.

— Отец продолжит выплачивать мое содержание. Оно мне понадобится, каждый пенни, иначе я бы ничего не принял. Но я не должен приезжать домой. В любом случае, я и так долго не собираюсь возвращаться.

Он вытащил из кармана записную книжку, вынул из нее четыре белых пера и положил перед собой на стол.

— Вы сохранили их? — воскликнул Сатч.

— Вообще-то, я дорожу ими, — тихо сказал Гарри. — Вам это кажется странным, для вас они — символ моего позора. Для меня они значат намного больше. Они — моя возможность смыть его, — он огляделся, отделил три пера, толкнул их немного вперед и наклонился к Сатчу.

— Что если я смогу убедить Тренча, Каслтона и Уиллоби взять их обратно? Я не говорю, что это легко. Я даже не говорю, что это возможно. Но есть шанс, что это будет возможно, и я должен его ждать. Мало кому, ведущему столь активную жизнь, как эти трое, удается не очутиться в какой-то момент в большой опасности. Подготовиться к этому моменту, вот в чем теперь моя задача. Все трое в Египте, и я уезжаю туда завтра.

На лице лейтенанта Сатча появилось выражение огромного и неожиданного облегчения. Возможность, о которой он даже не думал, теперь казалась ему единственной и спасительной. Этот исследователь человеческой природы без раздумий готов был пренебречь осторожностью, благоразумием и обдуманной расчётливостью. Препятствия на пути Гарри Фивершема, возможность, которая может снова исчезнуть в последнюю минуту, малая вероятность того, что Фивершему представятся три таких случая — всё это он упускал из вида. Его глаза уже горели гордостью, и три пера в его глазах уже забирали обратно. Но рассудительность не покинула Гарри Фивершема.