Четыре сезона
Шрифт:
– Что-то я устал, – сказал Моррис. – Попробую поспать.
– Поправляйтесь.
Моррис благодарно кивнул и закрыл глаза. Когда Тодд подошел к постели Дюссандера, родители уже собирались откланяться, отец поминутно поглядывал на часы и ахал, что они нарушают больничный режим.
Хейзель проснулся среди ночи, едва сумев подавить в себе крик.
Теперь он знал. Теперь он точно знал, где и когда судьба свела его с тем, кто в эти минуты спал на соседней койке. Только в те времена его звали не Денкер. Отнюдь.
Он проснулся после чудовищного
Истошный вопль Лидии. Никогда не видевшая дочерей Морриса, она взмахнула «обезьяньей лапкой» и пожелала, чтобы им вернули жизнь. Комната погрузилась в кромешный мрак. И вдруг за дверью послышались шаги.
Моррис ползал на четвереньках в темноте, обдававшей запахами газа, гари и тлена. Он нашаривал «лапку». В запасе последнее желание. Он знал, чего он пожелает: чтобы кончился этот чудовищный сон. Чтобы не видеть своих дочерей, живых скелетов с проваленными глазницами, с номерами, чернильно горящими на худосочных ручонках.
Бум, бум, бум – в дверь.
Отчаянные, бесплодные поиски. Казалось, время остановилось. Но вот дверь за его спиной с треском распахнулась. НЕ БУДУ, подумал он, НЕТ, Я НЕ БУДУ СМОТРЕТЬ. Я ЗАКРОЮ ГЛАЗА. Я ЛУЧШЕ ВЫРВУ ИХ, ЧЕМ ПОСМОТРЮ.
Но он посмотрел. Он должен был посмотреть. Во сне было такое чувство, будто его голову кто-то насильно повернул.
Это не были его дочери; это был Денкер. Молодой, в эсэсовской форме, в лихо заломленной фуражке с «мертвой головой». Начищенные пуговицы словно просвечивали тебя насквозь, сапоги блестели до рези в глазах.
И во сне этот Денкер ему сказал со своей холодной вкрадчивой улыбочкой: СЯДЬТЕ И РАССКАЖИТЕ ВСЕ ПО ПОРЯДКУ – МЫ ЖЕ ДРУЗЬЯ, nein? НАМ ИЗВЕСТНО ПРО ЗОЛОТО, КОТОРОЕ КОЕ-КТО ПРИПРЯТАЛ. И ПРО НЕЛЕГАЛЬНОЕ КУРЕВО. И ЧТО ШНАЙБЕЛЬ УМЕР ДВА ДНЯ НАЗАД ВОВСЕ НЕ ОТТОГО, ЧТО ОТРАВИЛСЯ ЧЕМ-ТО ЗА УЖИНОМ, А ПРОСТО ЕМУ ПОДЛОЖИЛИ В ЕДУ ТОЛЧЕНОЕ СТЕКЛО. ТОЛЬКО НЕ НАДО НАИВНЫХ СЛОВ О ТОМ, ЧТО ВЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТЕ. А ТЕПЕРЬ РАССКАЗЫВАЙТЕ. ВСЕ ПО ПОРЯДКУ.
И в темноте, задыхаясь от тошнотворных запахов, он начал рассказывать. Слова сами отскакивали от языка. Это была полубессвязная исповедь помешанного, в которой переплелись ложь и правда.
… Он проснулся – его всего колотило – и уставился на спящего соседа. Черный провал рта. Не то обеззубевший тигр, не то одряхлевший боевой слон, растерявший свои мощные бивни. Вышедший в тираж монстр.
– Боже мой, боже мой, – беззвучно шевелил губами Моррис Хейзель. По щекам потекли слезы. – Убийца моей жены и моих детей спит со мной рядом, о боже ж ты мой, спит со мной в одной палате…
А слезы все текли, слезы гнева и потрясения, горячие, обжигающие слезы.
Он лежал, не в силах
Дюссандера мучили кошмары.
ОНИ обрушились на проволочное ограждение. Их были тысячи, если не миллионы. Они грудью бросились на сетку из колючей проволоки, убивавшей током на месте, и под этим напором сетка неумолимо заваливалась. Кое-где лопнувшая проволока уже змеилась по утрамбованной земле и плевалась голубыми разрядами. А толпы все прибывали. Безумец фюрер, неужели он полагал, что с ЭТИМ можно будет раз и навсегда покончить? Им несть числа, они заполонили земной шар, и вот сейчас им нужен один человек – ОН.
– Эй! Просыпайтесь. Вы слышите меня, Дюссандер? Просыпайтесь.
Голос, казалось ему, звучал во сне.
Немецкая речь. Конечно, это сон. Леденящий душу голос. Скорей проснуться и стряхнуть наваждение. Усилием воли он вырвался из ночного кошмара.
Возле его койки на стуле, повернутом задом наперед, сидел мужчина.
– Просыпайтесь, вот так, – говорил он.
Молодой, не больше тридцати. Темные пытливые глаза за стеклами очков в простой железной оправе. Длинные волосы. В первую секунду Дюссандеру даже показалось, что это «его мальчик» устроил небольшой маскарад.
Незнакомец был в немодном синем костюме, явно не рассчитанном на теплую калифорнийскую погоду. На лацкане пиджака – серебристый значок с желтой звездой. Серебро… из него делали стилеты, которые потом вонзали в сердце вампирам и оборотням.
– Вы это мне? – спросил Дюссандер по-немецки.
– А то кому же. Соседа вашего перевели. Ну что, окончательно проснулись?
– Да. Но вы меня с кем-то путаете. Меня зовут Артур Денкер. Вы, наверное, ошиблись палатой.
– Меня зовут Вайскопф. А вас – Курт Дюссандер. Бывший комендант Патэна.
– Вы в своем уме? Я переехал в Штаты после смерти жены. А до этого я…
– Да ладно вам, – остановили его жестом. – Сосед по палате еще не забыл ваше лицо. Вот ЭТО лицо.
Точно из воздуха, явилась фотокарточка. Одна из тех, что принес ему когда-то мальчик. Молодой Дюссандер в лихо заломленной фуражке за своим рабочим столом.
Дюссандер перешел на английский. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова:
– Во время войны я был механиком. Мы изготавливали детали для грузовиков, для бронированных машин… Позже для танков. Резервная часть, в которой я находился, эпизодически участвовала в битве за Берлин. После войны я устроился на завод «Меншлер Мотор» в Эссене, пока…
– … пока не пришла пора рвануть в Южную Америку. Со слитками золота – вот и коронки пригодились, со слитками серебра – и драгоценная оправа не пропала. Должен вам сказать, мистер Хейзель пережил довольно тяжелые минуты, когда осознал, с кем он лежит в одной палате. Зато теперь на душе у него гораздо легче. У него такое чувство, будто господь Бог в своей безграничной милости позволил ему сломать позвоночник, с тем чтобы помочь изловить одного из самых гнусных палачей, каких только знала история.