Четыре всадника
Шрифт:
— Но не двумя ли квадратами запечатаны уста ваши, хире субкомиссар? — вкрадчиво спросил старик.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,
в которой Мальтус Фолькон прибывает в столицу, к вящей радости и печали своего отца одновременно
Когда рассуждаешь,
остановиться или же двигаться дальше двигайся
движение суть жизнь вечная
На восточном въезде в столицу и в самом деле стояла застава.
Впрочем,
— Кто такие? — крикнул он, властно подняв руку, тогда как латники нацелились в подъезжавших из мушкетов, а гарды подняли свои арбалеты.
— Младший архивариус Секуративной Палаты Мальтус Фолькон с двумя спутниками! — прокричал в ответ юноша, прикрыв клетки с карликами полою плаща и привстав в стременах.
— Вам лучше спешиться и подойти, остальные пусть останутся на местах, — велел лейтенант.
Фолькон исполнил требование и показал свою бляху с потрескавшейся эмалью Лейтенант покачал головою:
— В худое время прибыли вы, хире Фолькон Верно, вы были в дальних краях?
— Более чем, — сухо заметил Фолькон. — Но нам нужно скорее в город — пропустите ли вы нас?
— Отчего не пропустить, — пожал плечами лейтенант. — Однако ж смею предупредить вас, что вся столица сочится заразою, и ехать туда крайне опасно.
— К сожалению, не могу последовать вашему совету, — сказал юноша, который за дни, проведенные в пути, разумеется, узнал о чумном поветрии. В рыбацкие деревеньки и поселки на побережье чума покамест не пришла, но беглецы из больших городов успели поведать о страшной напасти. Кое-кто из них после умер, и тела их сожгли вместе с вещами и даже драгоценностями. — Я исполняю высочайший приказ, и вместе с этими людьми должен непременно быть в Фиолетовом Доме.
— Что ж, не смею задерживать вас. — Лейтенант сделал знак своим людям и отступил в сторону.
Всадники с печальным любопытством осматривали окрестности, прилегающие к дороге. Предместья выглядели необычно: некоторые здания сгорели почти что до основания, а по остальным никак нельзя было судить, обитаемы ли они. По рассказам очевидцев Фолькон знал, что по окончании прошлого чумного мора многие дома стояли покинутыми до тех пор, пока не обрушились, — на севере столицы. До сих пор догнивали руины и никто не желал селиться в тех местах.
Навстречу ехала телега трупосборщиков, влекомая вперед древней худой лошадью. На телеге, пока еще пустой, восседал возница в мешковинном плаще, пропитанном дегтем, двое его собратьев по ремеслу брели рядом, держась за тележные борта. Они не обратили никакого внимания на всадников, хотя Фолькон окликнул их и спросил, поднят ли мост через канал Освьелле.
— Коли и поднят, можно объехать через Бомарк, — проворчал Фронг. Предводитель разбойников был очевидно встревожен.
Чем дальше всадники углублялись в город, тем явственней были ужасы чумы. Еще одна попавшаяся навстречу телега была загружена до отказа, мертвые тела даже не прикрыли дерюгою —
Прошла древняя старуха, опираясь на клюку; пробежал куда-то, перепуганно озираясь, мелкий податной чиновник, коего даже в эти жуткие времена кормило единственно проворство ног; туда и сюда дорогу перебегали бродячие собаки, остерегавшиеся конных после многочисленных расправ, что учиняли над ними безжалостные кирасиры.
Внезапно Фолькон поймал на себе чей-то внимательный взгляд — на него не мигая пристально смотрел огромный серый кот, сидевший на каменной ограде конторы ростовщика, окна которой были наглухо закрыты массивными ставнями.
Кот глядел на юношу безотрывно, и Мальтусу неожиданно почудилось, что глаза у твари человеческие… Юноша сморгнул, и в тот же миг кот метнулся прочь, с шумом сокрывшись в кустах под оградою.
Над улицей с громким криком пролетела стая ворон, метко осыпав всадников испражнениями.
— Вот кому отрада, — проворчал Оггле Свонк, очищая плечо куртки.
Так они подъехали к площади, на которой установлен был кенотафий герцогу Фейрену. Здесь же помещалась харчевня «Единорог», из которой разносились звуки самого непристойного веселья: музыка, вопли и визг женщин, хриплые крики пьяниц, стук кружек и топот множества ног.
— Спешимся? — спросил Фолькон, однако Оггле Свонк предостерег его:
— Коли в городе чума, так надобно избегать мест, подобных этому, где собирается столь много народу!
— Однако ж именно здесь я вынужден буду с вами расстаться, — неожиданно сказал Фронг. — Благодарю вас, молодой хире, за помощь. Коли во мне будет нужда — и коли я, разумеется, буду об ту пору жив, — спросите меня здесь, в этой харчевне.
— Что ж, прощайте, — отозвался Фолькон, — и дай вам бог удачи!
Привязав лошадь к коновязи, предводитель разбойников исчез в дверях вертепа, празднующего пир во время чумы, а юноша и Оггле Свонк поехали дальше, пока не добрались без дополнительных приключений до Фиолетового Дома.
В этой части столицы жизнь хотя бы немного напоминала прежние дни. Работали магазины и лавки, пусть и не все; иногда по улице проезжали повозки, ходили люди — правда, с превеликой осторожностью, избегая любой близости, будто и речи не могло быть о том, чтобы коснуться другого человека.
Оставив Оггле Свонка смотреть за лошадью и прикрытыми плащом пленными карликами, Мальтус Фолькон проследовал в присутствие, объявив гарду при входе свой значок. На лестницах и в коридорах Фиолетового Дома было куда как менее людно противу обыкновенного. Встреченные юношей чиновники в удивлении раскланивались, ибо пребывали в уверенности, что Фолькон безвестно сгинул. Не тратя времени на пустые разговоры, юноша устремился в приемную своего отца, Себастиена Фолькона. Вопреки обыкновению, за столом не было секретаря Фриска и светильники оказались потушены; но из приоткрытой двери кабинета грейскомиссара пробивался колеблющийся свет — очевидно, горел камин.