Чево
Шрифт:
Матвей схватил со стола приготовленные и ждущие давно писчебумажные приборы и начал строчить взахлеб — впервые за многие месяцы.
29
Ку-ку, — за дверью послышался низкий женский голос.
Кто там? — прошептала Евовичь и прильнула к глазку в замочной скважине.
Здесь навесной замок, — слышался всё тот же голос.
Евовичь поспешно вставила ключ и некоторое время, может, от волнения или просто так суетливо поворачивала его влево-вправо. Наконец с той стороны помогли, и дверь, с трудом
Ку-ку, — раздалось уже совсем близко. Дверь больно давила на грудь, тем самым затрудняя дыхание. Сверху кто-то копошился.
Входите, открыто, — выдавила Евовичь.
Я друг, меня зовут Еёвичь, — должно быть, незнакомка устраивалась поудобнее на своем железном ложе. Во всяком случае, дверь продолжала покачиваться в такт постанываниям нашей героини.
Очень… приятно, я Евовичь.
Вы знаете, я страшно счастлива, — верхняя собеседница явно была расположена к продолжительному диалогу.
А я, признаться, страдаю. Например, от вредных привычек, — и Евовичь попыталась спрятать руку с изгрызенными ноготками за спину, но у нее это не получилось.
— Кто там? — прошептала Евовичь
Дверь укоризненно качнулась вправо:
— А вот это неразумно. Нужно научиться абстрагироваться от собственного страдания. Вы разве не умеете? Я, например, этому легко научилась, когда была совсем маленькой. А точнее, я была тогда еще совсем зародышем в голове нашего с вами автора. Наш автор очень часто абстрагировался, когда обдумывал, как бы поудачнее вклеить меня в текст.
— Ка… Какой еще автор? — замерла несчастная девочка, вконец придавленная таким высказыванием. — Мне мама и папа говорили, что всех людей сначала создал бог, а уж потом человек произошел от обезьяны. Или… наоборот…
— Ой, милочка, — захихикала искусительница, приводя в волнение железную преграду между собой и слушательницей, — на какой же низкой стадии развития вы находитесь! Как вам там, кстати, внизу, не давит?
— Спасибо, мне уже легче, — вежливо проскрипела Евовичь, — наверное, начинаю привыкать или, как там по-вашему, — абстрагироваться?
— Так вот, о чем я? Да-с, знаете ли, вся наша жизнь — это текст, — голос Евовичи изменился на телевизионно-эстетский, слова потекли манерно и тягуче, — наша жизнь — это текст, а люди в ней — сосиски в тексте (есть такое блюдо, знаете?) Так вот, дорогуша, всё, что бы мы ни делали, что бы с нами ни происходило, это называется простым не то французским, не то китайским словом сю-жет.
Евовичь как-то хрипло вздохнула несколько раз то ли от слов незнакомки, то ли от ее активных перемещений вдоль двери.
— Знать об этом сейчас очень модно, а не знать — стыдно. Я говорю вам это, чтобы вы знали и не стыдились. Сейчас, пока никого нет… Всё это произошло оттого, что пришел (кажется, по
Евовичь тихо закричала от какого-то небывалого прежде просветления, а нагловатые слова сверху продолжали насильно ее просвещать.
— Так в чем же тогда ваше счастье? — наконец осмелилась прервать ораторшу обессиленная героиня.
— О, по счастью, именно вы оказались моим товарищем по несчастью! Меня поместили в соседнюю с вами камеру для какой-то очередной аллюзии на (не помню, как его фамилия). Но боком мне выходят все эти…
— Простите, — простонала Евовичь, — нельзя ли позвать слесаря, чтобы он водрузил на место эту железную дуру? Иначе я уже сейчас могу умереть.
Секунду поразмыслив, визитерша ссыпалась с двери и застучала каблучками по коридору — не то испуганно, не то обиженно. Евовичь не помнила, как пришел слесарь, как приподнял плиту, чуть не ставшую для героини могильной, как приварил на место и запер дверь. Когда девочка очнулась, всё уже давно закончилось и стихло. И только авоська с зелеными яблоками, из тех, что носят в больницу бедным родственникам, лежала рядом с ее головой, убеждая в реальном существовании разговорчивой посетительницы.
Он даже прям не знал чему верить: своим глазам или своим ушам. Вчера его уши услышали фразу, опалившую сумрачное сознание: «Жучка умерла». Сегодня, вот сейчас — Жучка собственной персоной стояла перед ним. Это была точно она, ротвейлер мог бы поклясться, теперь он узнал бы ее из тысячи! Только хвост у Жучки был перебинтован толсто и некрасиво, и это очень не шло к ней.
Так стояли двое друг против друга, не зная, что сказать. Сумрачный вспомнил, что вообще-то расстались они врагами, и смог вымолвить только:
— Ты?
— Я, — ответила Жучка сдавленно-хрипловато, но Сумрачному показалось, что в переулке от ее голоса засвистели соловьи.
— Что у тебя с хвостом? — тявкнул он участливо, но скорее машинально.
— Не твое собачье дело! — огрызнулась она довольно цинично и собралась уж было идти, но, видно, что-то в его взгляде ее остановило. — Ты вот что… Можешь познакомить меня с Шоколадным Зайкой?
— Могу! — скульнул Сумрачный, не успев подумать о том, кто такой этот Зайка, и где он его достанет. — Может, пообедаем где-нибудь с шампанским?
— Да уж, развелось ухажеров как собак нерезаных, — притворно вздохнула и закатила глаза к небу Жучка, — впрочем, можно и пообедать. Только, чур, платишь ты, плюс Шоколадный Зайка, плюс будешь молчать, что мы с тобой встречались, а то мой хозяин… — Жучка не договорила, а только загадочно улыбнулась и тряхнула кудряшками на ушах, доставшимися ей от предка-спаниеля.
Сумрачный был где-то вне себя от восторга.
30
Марк сидел в какой-то кофейной забегаловке, разложив перед собой на столе феномены массового сознания. Посетители слонялись возле, ступая тихо и тяжело.