Чингиз-Хан
Шрифт:
– Разве ты... не можешь... вспомнить?.. Скажи!
Елю-Чу-Цай прошептал:
– Ты в жизни сделал много и великих, и потрясающих, и страшных дел. Правдиво их перечислить сможет только тот, кто напишет книгу о твоих походах, делах и словах...
– Приказываем... призвать... людей знающих, чтобы... они... написали... сказание... о моих походах... делах... и словах...
– Это будет сделано 175.
В юрте было тихо. Иногда потрескивал костер, или порыв ветра, влетевшего через крышу, закручивал голубой дымок над костром. Опять прошипели слова:
– Что же... самое лучшее... из того...
Желая утешить умирающего, Елю-Чу-Цай сказал:
– Самое лучшее из твоих дел — это твои законы "Яса". Следуя почтительно этим законам, твои потомки будут править вселенной десять тысяч лет 176.
– Верно! Тогда... настанет... спокойствие... кладбища... в пустынных степях... вырастет... тучная трава... а между могильными... курганами... будут пастись... только одни... монгольские кони...
И, помолчав, каган добавил:
– И своевольные... куланы...
Чингиз-хан лежал неподвижный, закрыв глаза, с заострившимся носом и ввалившимися висками.
Бесшумно вошли Махмуд-Ялвач, китайский лекарь и главный шаман. Опустившись на колени в ногах у кагана, они замерли, ожидая, когда он очнется и заговорит. Каган открыл глаза, и взгляд его остановился на Махмуд-Ялваче.
– Как управляет... западным уделом... мой сын... Джагатай?
Махмуд-Ялвач, благообразный и нарядный, в красном халате с белоснежной чалмой, скрестив руки на дородном животе, склонился до земли.
– Твой доблестный сын Джагатай-хан, и все монголы-багатуры, и все покоренные народы его удела на берегах Сейхуна и Зеравшана молят аллаха о твоем здоровье и желают царствовать много лет.
– А как управляет... правитель северных народов... мой... старший сын.. Джучи-хан?
Махмуд-Ялвач закрыл лицо руками. Согласно монгольским обычаям, при разговоре о смерти близкого человека неприлично упоминать обыкновенное имя покойного, уже ставшего "священной тенью", а необходимо говорить иносказательно, заменяя его имя другими почтительными словами. Поэтому Махмуд-Ялвач начал издалека:
– Получивший твое повеление править северными народами объявил бекам, что готовит великий поход...
– Против меня?
– Нет, мой великий государь! Острия копий были направлены на запад, в сторону булгар, кипчаков, саксинов, урусов. Но поход не мог состояться, и все воины разъехались по своим кочевьям. Как удар грома в ясный день, великое горе обрушилось на всех!
– Объясни!
– Для ханской семьи была устроена в степи большая охота. Пять тысяч нукеров растянулись облавой по равнине и выгнали из камышей и кабанов, и волков, и нескольких тигров. А другие пять тысяч всадников пригнали издалека, из степи, и сайгаков, и джейранов, и диких лошадей. Когда вечером после охоты запылали костры и должно было начаться пиршество, нукеры не могли найти того, кто из самых страшных боев выходил не задетым стрелами. Его долго искали и, наконец, увидели, но как! Он лежал одинокий в степи, еще живой, на нем не было ни капли крови, но он не мог произнести ни одного слова, а только смотрел понимающими глазами, полными гнева...
– Неужели погиб... он...
– Погиб дорогой и самый близкий тебе багатур, покрытый славою побед, — неизвестные злодеи переломили ему хребет.
Лицо Чингиз-хана исказилось. Руки смяли соболье покрывало. Он шептал:
– Утчигин поторопился... Большого багатура и опытного полководца уже нет...
– Твой юный внук, хан Бату, под руководством его мудрой матери. Она созвала нукеров и вместе с мальчиком поднялась на курган. Бату-хан сидел на гнедом боевом коне своего отца. Горячий мальчик закричал нукерам: "Слушайте, багатуры, победители четырех сторон мира! Ваши мечи уже заржавели! Точите их на черном камне! Я поведу вас туда, на запад, через великую реку Итиль. Мы пронесемся грозою через земли трусливых народов, и я раздвину царство моего деда Чингиз-хана до последних границ вселенной... И я клянусь также, что я разыщу и сварю живыми в котлах тех злодеев, которые погубили моего отца!"
Чингиз-хан, потемневший и страшный, с блуждающими глазами, приподнялся на локоть и, задыхаясь, выдавливал слова:
– Хорошо быть молодым... даже с колодкой на шее... 177 когда впереди сверкают победы... Но Бату еще мальчик. Он наделает ошибок... его тоже погубят! Повелеваем... чтобы рядом с Бату... всегда был советником... мой самый верный... барс с отгрызенной лапой... осторожный Субудай-багатур... Он его обережет и научит воевать... Бату продолжит мои победы... и над вселенной... протянется монгольская рука...
Чингиз-хан упал на бок. Левый глаз прищурился, правый глаз, сверкающий и зловещий, наблюдал за сидевшими.
Опустив взоры, все долго молчали. И вспомнились слова поэта 178:
Четыре человека в бессилии сиделиОколо могучего полководца, привыкшего побеждать.Это были: врач, шаман, дервиш и звездочет.При них были и лекарства, и древние заклинания,И талисманы, и гороскоп, —Но ни капли исцеления ни один не мог дать.В тишине заржал конь, стоявший у шатра. Вздрогнув, все взглянули на кагана, — его правый глаз, потеряв блеск, потускнел.
Чингиз-хан давно уже возил с собой гроб, выдолбленный из цельного дубового кряжа, выложенный внутри золотом. Ночью сыновья тайно поставили его посреди желтого шатра. В гроб положили Чингиз-хана, одетого в боевую кольчугу. Руки, сложенные на груди, сжимали рукоять отточенного меча. Черный шлем из вороненой стали оттенял побледневшее суровое лицо с опущенными веками. По обе стороны в гроб были положены: лук со стрелами, нож, огниво и золотая чаша для питья.
Военачальники, согласно приказу кагана, скрывали тайну его смерти и продолжали осаду главного тангутского города. Когда тангуты вышли из ворот города, с почетными дарами и предложением мира, монголы на них набросились, всех перебили, затем ворвались в город и обратили его в развалины.
Завернув гроб Чингиз-хана в войлок и положив на двухколесную повозку, запряженную двенадцатью быками, монголы направились в обратный путь. Чтобы никто преждевременно не рассказал о смерти повелителя народов, багатуры, пока не прибыли в Коренную орду, по дороге убивали всякое встречное творение — и людей, и животных, говоря умиравшим: