Чипсы
Шрифт:
А Дэн - в жутком доме живёт и в жутком районе. Я уже писала, что Иголочка - район на окраине Мирошева. Иголочку заселять стали, когда после войны появился игрушечный завод. Его построили на месте игольной фабрики, от которой к тому времени осталась только башня. Город бомбили редко. Мирошев был в тылу, кремль был замаскирован, а завод -- нет, его и разбомбили, ориентируясь конечно же на башню. Но по иронии судьбы башня как раз осталась. Около Иголочки радиоактивные отходы после войны зарывали, поэтому грибы в том районе никто из местных не собирает. Грибы, кроме всего прочего, -- тяжёлая пища для печени.
Дом, в котором Дэн живёт - пятиэтажный, и без лифта. И балконы жуткие. Папа рассказывал, как у них в прокуратуру поступило дело. Мужчина с Иголочки судился с горадминистрацией. Истец вышел на балкон покурить -- балкон и отвалился. Балкон с истцом
– - Я и сам не знал, что Макс со Златой задумали, я же ни разу не репетировал. Слова они мне не могли прислать. У меня же ни компьютера-ни мобильника. Мне Злата все слова по ходу подсказывала, -- оправдывался Дэн.
– - Я подарю тебе ноут, Дэн, -- сказала я и поцеловала его в плечо, в точёные снежинки, мокрыми точками они таяли на куртке.
– И ты обещал больше об этом не вспоминать...
Мы поднимались по лестнице на пятый этаж. Лестница не сильно воняла, если сравнивать с тем, как воняло на первом этаже. На втором этаже, около мусоропровода, стояло пластиковое в рельефную клеточку ведро со столетником, на третьем -- огромный горшок с чахлым золотым усом. В землю была воткнута табличка: "Приютите сироту!"
– - Кто-то ухаживает?
– скептически спросила я.
– - Нет, -- сказал Дэн.
– И в квартиру не берут; его хозяйка умерла. У нас тут все суеверные, после того как балкон обвалился. А табличку я написал. Что это за кукуруза?
– - Да ты что, Дэн! Это золотой ус. Полезное растение. Поливай молочной водой и скорлупу от яиц в землю сыпь. Смотри: он же скоро переломится.
– - Да ну. Ну и переломится, -- безразлично отмахнулся Дэн.
– - У них стебли хрупкие, -- промямлила я. Я привыкла, что далёкие от ботаники люди безразлично относятся к растениям, но чтобы до такой степени безразлично, но в то же время писать таблички! Может, Дэн тогда просто прикинулся, что ему всё равно? Не знаю... Он так вдохновенно рассказывал на улице о Косьме и писателе Загоскине, уроженце нашего края. Может Дэну было стыдно за свой подъезд? Не знаю. Я комнатные растения не очень люблю. С комнатными можно всё что угодно вытворять. Комнатные - все давно мутанты, скрещенные - перекрещенные. Но для лечебных целей они подходят, тем более золотой ус. И я взяла его под свою опеку. Достаточно поливать это растение поливитаминами. Покупаете самые дешёвые витамины, разводите в воде, и золотой ус оживёт. Он иногда капризный, но очень полезный. Он повышает иммунитет, а это самое главное.
– - Он тут выжил, потому что зимой для него оптимальная температура пятнадцать градусов, иначе он облетает, -- сказала я.
– - Где облетает?
– Дэн думал о чём-то своём. Я и потом часто замечала, он часто вдруг начинал думать о чём-то, прекращая разговор, погружаясь в себя...-- Ты наш ботаник, -- вдруг сказал Дэн.
– - Все люди ботаники, -- парировала я. Мне очень хотелось поразить Дэна своими знаниями и я сказала: -- Писателя Погорельского знаешь?
– - Чёрная курица?
– - Именно. Погорельский тоже ботаникой увлекался. Он с немецкого в университете перевёл трактат о полезности растений для человека. Это было больше двухсот лет назад.
– - Ну...
– - протянул Дэн.
– С такими-то имениями как у него. Повезло мужику. Внебрачный сын, а папа ему и дворянство дал, и в имении огромном поселил, не то что наши хрущобы.
Я замолчала. Я насторожилась. Потом это недовольство Дэна, это даже зависть к успешности, везучести других меня стали раздражать. Мне казалось, что он намекает на меня. Правильно говорят: бедному не понять богатого и наоборот.
В лестничном пролёте четвёртого этажа около мусоропровода на стекле окна был наклеен лист А4. На нём
Соседи!
Закрывайте крышку мусорного бака!!!
Воняет!!!
Ползают тараканы!
Дэн, проходя, резко открыл мусоропровод...
Когда мы зашли к нему в квартиру, я спросила:
– - Зачем ты это сделал?
– - Потому что они гады.
Я не стала больше ничего спрашивать. Я вообще об этом забыла. Вспомнила уже потом, два года спустя, то есть совсем недавно, когда Дэн меня прогнал.
Дэн спросил:
– - Тапочки наденешь? Или побрезгуешь?
Я сказала:
– - Надену. И не надо, Деня, говорить так.
Он заулыбался, сказал "прости-прости", достал из калошницы чУдные тапочки. Кожаные, мягкие, с маленьким супинатором с вентиляционными дырочками!
– - Это я сам купил, для тебя. Я надеялся, что это когда-нибудь произойдёт.
– - Что?
– - Что ты придёшь ко мне в гости. Что? Малы?
– - Совсем чуть-чуть, но они же без задника, -- честно сказала я.
– - Я узнал твой размер по кедам. Ты иногда так сидишь за партой, что подошвы видны. Я на размер больше на всякий случай взял. Надо было на два.
– Да, Денис. Тапочки -- маломерки, надо было на два больше.
Меня тогда поразило, что Дэн так надеялся, тапочки для меня купил, а в школе даже на меня не смотрел. Меня это очаровало, даже околдовало.
Дэн тогда ещё сказал:
– - Если бы не сегодня, я бы после Нового года всё равно тебя пригласил. Я и деньги начал копить на восьмое марта, я давно решил сказать тебе, что люблю тебя... Ну: смотри мою спартанскую обстановку!
– и он позвал меня в комнату.
В комнате царила ужасная бедность. Какая-то сырая прогнившая бедность, хоть в комнате было тепло, даже жарко. Честно говоря, я еле-еле сдержалась, чтобы не выказать жалость вперемежку с брезгливостью. Стол, старый-старый, деревянный, видно, что не ДСП, а из толстых досок, какой-то обгоревший стул, и старый-старый сундук. От сундука и веяло сыростью, он был страшный, жуткий, почерневший, с металлическими когда-то под позолоту, а сейчас - под гниль с медной примесью, поцарапанными узорами-аппликациями. Ещё в комнате жила табуретка. Ещё гири. И всё! Кроватей не было! Паркет поцарапанный, вздутый, в сто раз хуже, чем в актовом зале школы. В актовом зале хотя бы занавески на окнах есть, то есть гардины. А у Дэна не было гардин, и занавесок не было. Болтались жуткие пожелтевшие перекошенные жалюзи. На потолке - взбучки, слои штукатурки, как шелуха от лука (и цвЕта приблизительно такого же). "Чиполлины какие-то", -- подумала я. До кучи -- люстра без плафонов, лампочки режут глаз. Это вредно для зрения, смотреть на вольфрамовую нить лампы накаливания. Я зажмурилась, когда Дэн включил свет. Мне расхотелось держать Дэна за руку. Усилием воли я заставила себя свою ладонь из его ладони не убирать. Мама говорит: "Если противно и дискомфортно - надо просто задержать дыхание, выдохнуть, успокоится и вести себя как будто всё обычно, обыкновенно". Мама знает, мама работала с гниющими вонючими людьми, с умирающими стариками. А тут - гнил всего лишь сундук, паркет и потолки - предметы неодушевлённые. Мама мне говорила: "Всегда и во всём можно найти положительное. Любого человека можно очаровать не смотря на ситуацию -- просто надо себя контролировать, что не просто, но возможно и необходимо в себе воспитывать". Как хорошо, что мама так меня учила, и всегда ругала, если я шарахалась от бездомных, которые у кремля жили круглогодично, пока их папа всех не разогнал. Помню, щурясь тогда от вспыхнувшей лампы, я пожалела, что брезгливо отказывалась присутствовать на рейдах по зачистке бездомных в гаражах. А ведь папа предупреждал, что в 21 веке надо быть готовым к "средневековью" -- так папа называл опустившихся бомжей в вонючих телогрейках, которых аферисты "надули чисто на хату", юрких воришек, всё детство которых прошло на Иголочке или на паперти, ощетинившихся пьяниц, которые хоть и имели жилплощадь в ближайших посёлках, и сдавали кто комнату, кто полдома, но предпочитали жить в центре Мирошева и просить милостыню у туристов- часто даже не ради наживы, а за компанию, чтобы не было так скучно и одиноко... Папа мне всегда говорил, что среди опустившихся людей много и умных и образованных, но я боялась рейдов. Я шарахалась. И у Дэна я чуть не шарахнулась от сундука.