Читая Тэффи
Шрифт:
– Маменька, папенька, Людмила, – говорит она. – Простите меня за все, за все! И я вас прощаю.
«Всех прощу, – думает. – Даже кривляку и задаваку Катьку»…
Катька Чепцова с соседнего двора старше ее на полгода. У них сложные отношения: неделю дружат, две недели в ссоре. Причина размолвок одна и та же: Катьке во что бы то ни стало надо доказать, что она, во-первых, без пяти минут барышня, что, во-вторых, красивей ее, и что, в третьих, в нее влюблены поголовно все окрестные мальчишки.
– Ты тоже достаточно привлекательна,– успокаивает, – но тебя портят губы. Посмотри на мои. Цветок-бутончик.
Пусть обыкновенные. Зато она в матушку, урожденную Гойер, француженку. А у француженок, подслушала однажды у взрослых, зовущий взгляд. Зовущий, понятно? А твой распрекрасный цветок-бутончик никого не зовет, успокойся!
В женскую гимназию на Литейной они с Катькой поступили в одно время, сидели в классе за одним столом, ходили попеременно друг к дружке делать домашние уроки. Вот и сегодня пишут в Катькиной комнате сочинение: «Какое время года вы больше любите?»
Катька то и дело отвлекает:
– Карамельку хочешь? Нет?.. У дворника собака сбесилась, слышала? Крысу, говорят, бешенную поймала у забора, та ее покусала, и собака сбесилась. Увезли куда-то в клетке.
– Катя, пожалуйста! Сбила с мысли.
– Молчу, молчу.
Через минуту опять:
– У меня намечается роман.
– Роман? – отрывается она от письма. – Что-то новое.
– Ни за что не догадаешься: с кадетом Коломийцевым. Один раз уже поцеловались.
– Интересно.
Врет, скорее всего. Неделю назад уверяла, что в нее влюбился старшеклассник Фишер из соседней гимназии, она на его чувства не ответила, он бросился с горя в пруд, чудом удалось спасти. А потом шли после уроков, мимо на извозчике какой-то мальчуган с нянькой проезжал, поклонился Катьке. «Женя Фишер», – сказала Катька. «Тот, который из-за тебя в пруд бросился?» «Да, а что?» «Да он же совсем маленький, а ты говорила старшеклассник». «Это он на извозчике таким маленьким кажется, ему четырнадцать лет». Ну, ни вруша!
– А ты в кого-нибудь влюблена?
Она в растерянности. Сказать, что влюбиться ей просто не в кого, значит уступить Катьке в споре о привлекательности.
– Влюблена, и даже очень, – слышит словно со стороны собственный голос. – Но сказать об этом сейчас не могу, это страшная тайна.
Удивительно: действительно верит в эту минуту, что влюблена. Вопрос, в кого? Думать, думать…
«Прошлой весной мы ездили за город, – пишет в тетрадке. – Пух цветущих деревьев летел и кружился в воздухе, щебетали веселые птицы, пахло водой, медом и молодой весенней землей. Я собирала на лугу незабудки и на руку мне села божья коровка»…
– Ой, ну не знаю я, что писать про чертовое лето, – бубнит Катька.
– Напиши, как лягушки квакают в болотах, – откликается она.
– Ну, тебя! Я серьезно.
Господи, мало ли что можно написать про лето! На Троицкие праздники они гостили в матушкином имении на Волыни. Народу понаехало тьма, колясок полон двор, в просторных комнатах с распахнутыми окнами разбросаны охапки душистого тростника, на каждую дверь повесили березовые ветки. Вечером она с сестрами насобирала цветов. Связали букеты, спрятали в траве под большим жасминовым кустом, чтобы не завяли до завтра когда пойдут в церковь.
К обеду ждали соседа, помещика Беспалова, которому, как говорили,
Во время десерта во двор зашел сухонький старичок, глядел из-под руки на обедающих, матушка велела прислуживавшему за столом дворецкому снести ему кусок пирога. Она попросила у отца грошик для нищего, помещик услыхав извлек из кошелька тяжелый пятак: «Возьмите, барышня».
Когда она подошла к забору, сидевший на скамейке старичок выгребал пальцем капусту из пирога, совал в рот, а корочки отламывал и прятал в мешок. Она растерялась. Положила осторожно монетки на траву, поближе к заляпанным грязью лаптям, из одного из которых выглядывал уродливый черный палец, пошла не оглядываясь к веранде…
– Надоело, не могу больше! – кричит над ухом Катька. – Давай танцевать…
Вытащила из-за стола, закружила по комнате.
Визит к Толстому
В доме пишут решительно все, чернила льются рекой. Батюшка книги по уголовному праву, матушка письма родным и приятельницам, сестры слезливые стихи в тщательно оберегаемых от посторонних глаз дневниках с целующимися голубками. Пишет каракулями нянька в замусоленном «Часослове» чтобы, упаси бог, не пропустить важную службу в церкви, пишет записочки незнакомому кавалеру горничная, прячет как героиня пушкинского «Дубровского» в дупле старого платана на заднем дворе, сама видела несколько раз.
У брата-кадета нашли обрывок стихотворения:
«Что было бы, если
к нам в корпус Лесли
явилась вдруг?»
(Лесли, знали все, была хорошенькая институточка, знакомая Коленьки)
Лицеист Вадим выразил в стихах трагическое состояние, связанное с переэкзаменовкой по алгебре:
«О, зачем ты так жарко молилась в ту ночь
За молитвой меня забывая,
Ты могла бы спасти, ты могла бы помочь,
Ты спасла бы меня, дорогая!»
Пишет иногда и она стихи. Совсем не трудно, рифмы сами лезут в голову. «Людмила – немила», «ученье – мученье», «Катька Чепцова – сонная корова». Соревноваться в стихосложении среди своих что-то вроде бросания друг в дружку подушек перед сном. Лидия заходит в классную комнату, где они с Машей готовят уроки, и с порога:
– Зуб заострился, режет язык.
Маша, не поднимая головы:
– К эдакой боли никто не привык.
Лидия, оживляясь:
– Можно бы воском его залечить… Ну? Надя!
– Но как же я буду горячее пить? – включается она в игру.
Маша мгновенно:
– Не буду я с вами говядину жрать.
Она, торжествуя:
– Так будешь как заяц морковку жевать!
Хохот, поцелуи…
Дурачиться стихами можно сколько угодно. Писать эпиграммы, чувствительные послания в дневниках по случаю дней ангела или рождения. Но, избави бог, увлечься этим всерьез. Увидят корпящей над листом бумаги с вдохновенным лицом, начнут скакать вокруг как сумасшедшие на одной ножке: «Пишет, пишет!»