ЧМО

Левашов Виктор Владимирович

ХАЛЯВИН. Ну и правильно. Надо же, «Агдам»! Редкость по нашим временам!

СТАРШИНОВ. А вы не боитесь, что Демидов-старший устроит нам тут… разгон?

ХАЛЯВИН. А мы при чем? Пусть заявляет в милицию, мы окажем полное содействие. (Откупоривает бутылку.) Только не будет он ничего делать. Если бы он устраивал разгоны по таким поводам, никогда бы не стал тем, кем стал… Давайте стаканы. (Наливает.) Не из первых, конечно, фигура, но и очень не из последних. Член бюро горкома. Депутат. Освобожденный секретарь парткома… Нет, не будет он ничего делать.

СТАРШИНОВ. Сын.

ХАЛЯВИН. Тем более. Парадоксально, но факт. Для чужого, может, и стал бы. А сын – получается как бы не из принципиальных

соображений, а из личной корысти. И нос не сломан. Что бы ни сделал, скажут: ага, для сына старается.

СТАРШИНОВ. Кто скажет?

ХАЛЯВИН. Никто. Но – могут сказать.

СТАРШИНОВ. Не знаю. Если бы это был мой сын, я бы…

ХАЛЯВИН. Ну-ну, что бы вы?

СТАРШИНОВ. Душу бы из вас вытряс. И парня бы сразу забрал отсюда. Не можете создать нормальных условий, сами морковку дергайте.

ХАЛЯВИН. Вот поэтому он – это он. А мы с вами – вот, пьем «Агдам» и морковкой закусываем. Будем здоровы!..

Пьют, закусывают. АРБИТР молча наблюдает за скромным педагогическим застольем.

ХАЛЯВИН. В чем дело?.. Понимаю. Кому-то спокойнее думать, будто во всем виноваты педагоги, которые только тем и занимались, что пьянствовали! Это еще нужно доказать! А если по совести: да, случалось. А вы покрутитесь на нашем месте, когда у вас три сотни учащихся под началом, когда из-за каждой мелочи приходится бегать и горло драть: мешки, лопаты, транспорт, продукты. А всем на ваши проблемы: тьфу! Одно давай: план, не допустить потерь, собрать все до последнего корнеплода! А потом эти корнеплоды – половина на месте сгниет, потому что хранилищ не хватает, а вторая половина – на овощных базах! И что, ребята об этом не знают? Прекрасно знают! Говорите мне о воспитательной работе, когда мы в грязи вязнем и под дождем киснем, а местные сидят в теплых избах, свиней колят и самогонку пьют! И так из года в год. И вот что я вам скажу: что произошло с Демидовым и этими ребятами, это еще семечки по сравнению с тем, что могло произойти. И может, в любой день и час! Вот так! А я перед любым судом скажу: совесть моя чиста, я сделал все, что мог!.. (Пауза.) А ваша – чиста? Вы, отец, почему вы ничего не сделали для своего сына?

АРБИТР. Он мне ничего не сказал. Сказал, что его избили местные.

ХАЛЯВИН. А почему он вам ничего не сказал? А может – сказал? Может – вопил, а вы не захотели услышать?.. (Забирает бутылку и стаканы, вместе со Старшиновым уходит.)

Арбитр садится на одну из скамеек. Появляется АНДРЕЙ. Откуда-то доносится низкий гудок теплохода.

АРБИТР. Ногами… дикость! В свое время мы тоже дрались. Называлось: скинуться. До первой крови. Или до первых слез. Но закон был: лежачего не бьют.

АНДРЕЙ. Почему?

АРБИТР. Считалось, нельзя. Повержен. Неблагородно.

АНДРЕЙ. А если он вскочит и врежет тебе ногой между ног? Тебе просто кажется, что в ваше время все было благородно. Я читал: к взрослому подошел пацан, махнул рукой с платком – и щека развалилась. Бритва в платке была.

АРБИТР. Было и такое. Но это – блатные, мразь. Они и жили по законам мрази. Но вы же нормальные ребята!

АНДРЕЙ. Вполне нормальные…

На заднем плане, у входа в дом, появляется НОВАЦКИЙ, КОНОВ. ЧЕБОТАРЕВ, ШАРАПОВ и БРОНИН. Они выстраиваются в одну линию, расставив ноги в вычищенных сапогах, упершись руками в ремни, с многозначительным и угрожающим видом. С поля подходят члены бригады в накинутых на головы мешках-капюшонах, сбрасывают мешки, вешают на веревку рабочие рукавицы, идут к дому. Наткнувшись на заслон, останавливаются. ЖЕРДЕВ попытался обойти заслон, но был остановлен властным окриком Шарапова: «Стой где стоишь!»

Дождавшись, когда подтянутся последние, Конов оборачивается к Новацкому: «Товарищ полковник!»

НОВАЦКИЙ (с

возвышения). Народ! Обстоятельства нашей жизни заставляют меня поделиться с вами грустными размышлениями. Уже неделю мы живем в условиях полной свободы. И что же? Мы встаем когда хотим, ложимся когда хотим, шляемся где хотим. С правами – полный порядок. А как с нашими обязательствами? На сегодня мы недодаем полторы тонны морковки, этого ценного овоща, богатого каротином. В доме свинарник. Посмотрите на свои койки – позор! Посмотрите на себя!.. (Проходит сквозь толпу.) Это – тельняшка? Она же скоро ломаться будет от грязи!.. Подтяни ремень, штаны потеряешь!.. Ты когда последний раз голову мыл – дома? Вши еще не завелись? Странно!..

АРБИТР. Ты смог бы их узнать?

АНДРЕЙ. Даже если узнаю – что?

АРБИТР. Да, практически ничего. Даже если будет возбуждено уголовное дело. Вы уже уедете. Дело здесь, ты в городе. Запросят характеристики. Не рецидивисты же?

АНДРЕЙ. Нет.

АРБИТР. И кончится тем, что дело закроют…

НОВАЦКИЙ (вернувшись на возвышение). Я задаю себе вопрос: кто мы? Действительно взрослые люди, какими хотим считаться, или недоросли, которым бы только жрать, лапать, хапать и все оценивать с позиций собственного удовольствия: в кайф, не в кайф? И дело уже не в том, прикроют дискотеку или не прикроют. Вопрос принципа: имеем ли право на самоуважение? Может быть, кому-то на это чхать. Мне не чхать. И еще кое-кому. Поэтому мы решили: отряд переводится на военное положение. Вводятся звания, от полковника до рядового. Создается спецгруппа по наведению порядка. Командир – подполковник Конов…

АНДРЕЙ. А если это были бы не местные, а наши?

АРБИТР. Тем более. Здешним судьям заниматься какими-то городскими.

АНДРЕЙ. И нос не сломан!

АРБИТР. И нос не сломан…

ЖЕРДЕВ (Новацкому). Послушай, Серега, фигню вы затеяли.

КОНОВ. Не Серега. Ты что, не слышал? Товарищ полковник.

ЖЕРДЕВ. Я про это и говорю.

КОНОВ. Скажешь, когда тебя спросят. А сейчас заткнись.

ЖЕРДЕВ. Да пошел ты со своими приказами! Если на то пошло, я комсорг, и ты мне…

Конов разворачивается на месте и круговым ударом ноги («наваши») сбивает Жердева с ног.

КОНОВ. Продолжайте, товарищ полковник.

НОВАЦКИЙ. Благодарю. Да, друзья мои, на время военного положения деятельность общественных организаций, даже таких, как горячо любимый нами комсомол, приостанавливается. Потому что нам нужны не слова, а дела. За оставшиеся три недели мы станем лучшим отрядом Таежного. Уверен, что все проникнутся важностью этой задачи. А если кто не захочет или по ублюдочности своего характера не сможет, предупреждаю: я не Лобзик, время уговоров кончилось. Приказ – закон. Невыполнение нормы – наряд. Невыполнение наряда… А вот этого я никому не советую. А теперь: в две шеренги стройся!

Конов, Чеботарев, Шарапов и Бронин выстраивают отряд.

КОНОВ (Жердеву). Тебе особое приглашение?

Жердев поспешно встает в строй.

НОВАЦКИЙ. Смирно!.. Напра-во! По территории лагеря, с песней – шагом… марш!..

ШАРАПОВ. «А ты такой холодный…»

ВСЕ (подхватывают). «Как айсберг в океане…»

Отряд уходит.

АНДРЕЙ. Послушай… как же это? В прошлом году я получал паспорт, там написано: «Гражданин Союза Советских Социалистических Республик…» На следующий год пойду в армию, присягу буду принимать: «Я, гражданин Советского Союза…» То есть, великой страны. Конечно, это просто слова. Ну, положено так говорить. Но ведь правда и другое: я действительно гражданин великой страны. И конституция гарантирует мне неприкосновенность личности. Так при чем же здесь, где что произошло, кто где живет, в городе или в совхозе?