Чтиво

Уильям де Валле бесподобен. После его книг возникает ощущение, будто руки по локоть в крови. Прочитав «У фатальной черты», я двадцать минут стоял под душем. С появлением Дика Стэппа Майк Хэммер замер, а Джек Ричер молится каждый вечер. Никакой детективности: это триллер для любителей триллеров пера мастера триллеров.

— Стивен Кинг

Одна из тех самых книг, что я прочел в этом году.

— Ли

Чайлд о «Неумолимой могиле»

Если вам по душе ну ар, вы не найдете мрака чернее постмодерновой тьмы Уильяма де Валле. Головокружительный слог! Дик Стэпп круче трупа, высохшего под солнцем, и гораздо потешнее.

— Роберт Крейс о «На краю гибели»

Никому так не удается тошнотворная жестокость.

— «Милуокский дневник»

Сочинение, что хватает за горло и сворачивает нам шею, словно цыпленку в канун Иом Киппур.

— «Вунсокетский драник»

Посторонись, Максвелл Смарт! Новый агент уже здесь… [Стэпп] — самый крутой из крутых парней: женщины млеют, а мужчины не отказались бы от третьего яйца.

— «Нью-Хейвенский клеветник»

У мистера де Валле припасены сюжеты витиеватее той проволочки на хлебной упаковке, что вечно теряется, вынуждая сворачивать жгутом горловину пакета, дабы выпечка не зачерствела.

— «Книжное обозрение Нью-Йорк таймс»

Поиски прекратили через сто двадцать один день. Береговая охрана дала отбой уже через три недели, но предполагаемая вдова наняла частных спасателей, чтоб прочесали Тихий океан — если не весь, то сколько возможно. Когда надежда иссякла, стали готовиться к похоронам. О них уже трубили газеты.

Собственно некролог не появился. Был очерк, обрисовавший жизненные вехи пропавшей персоны, а также ее многочисленные достижения, профессиональные и личностные. Треть публикации занимали отклики: агента, редактора критиков и коллег. Все сходились в том, что Уильям де Валле мастер своего дела и весь мир понес невосполнимую утрату. Кто-то сказал, что лишь со временем, когда уляжется первое потрясение, общество осознает весь масштаб постигшей его трагедии.

Пфефферкорн раздраженно отшвырнул газету и вновь принялся за утренние кукурузные хлопья. Никто не поинтересовался его мнением, что сильно задело. Он знал Билла дольше, чем кто-либо, включая вдову. В статье ее не поминали — она отказалась от комментариев. Бедная Карлотта, подумал Пфефферкорн. Может, позвонить ей?.. Нет, неудобно. Когда случилось несчастье, он ни разу ей не звонил. Хоть шансы найти Билла живым были невелики, Пфефферкорн не хотел соваться с преждевременным сочувствием, вроде как подтверждавшим самое худшее. Теперь вот худшее свершилось и его благонамеренное молчание выглядело бездушной черствостью. Он допустил промах, и сейчас ему было неловко. Уже не первый раз. И, видимо, не последний.

Наутро

уже другие истории заняли первые полосы газет. Проглядев сообщения о звездном разводе, аресте спортсмена и открытии крупного газового месторождения у берегов Западной Злабии, Пфефферкорн нашел нужную заметку на четвертой странице. Поминальная служба по Уильяму де Валле, известному автору более чем тридцати мировых бестселлеров, состоится на лос-анджелесском кладбище, что обслуживало в основном знаменитостей. Церемония закрытая, вход по приглашениям. Пфефферкорна вновь замутило. Так типично для газетчиков — имитировать уважение к личности и вместе с тем бесцеремонно вторгаться в частную жизнь. Он покинул кухню и пошел одеваться.

В маленьком колледже на Восточном побережье Пфефферкорн преподавал литературное творчество. Давным-давно он опубликовал свой единственный роман «Тень колосса». В нем рассказывалось о мучительном противостоянии юноши деспотичному отцу, не понимавшему сыновних попыток отыскать смысл в искусстве. Прообразом деспота стал собственный отец Пфефферкорна, малограмотный торговец пылесосами, ныне покойный. Книгу сдержанно похвалили, но продавалась она плохо. С тех пор Пфефферкорн больше ничего не издал.

Время от времени он звонил литагенту и пересказывал свою очередную пробу.

— По-моему, просто изумительно, —каждый раз говорил агент. — Присылайте, лады?

Пфефферкорн послушно отправлял черновик и ждал ответа. Потом, изведенный ожиданием, вновь хватал телефонную трубку.

— Знаете, и впрямьизумительно, — говорил агент. — Бесспорно. Но, если честно, вряд ли удастся это продать. Хотя, конечно, можно попробовать.

— Пожалуй, не стоит, — отвечал Пфефферкорн.

— Нынче рассказы плохо идут.

— Понимаю.

— Как продвигается роман?

— Помаленьку.

— Звякните, когда будет что показать, хорошо?

— Непременно.

Пфефферкорн не говорил, что те самые «некассовые» страницы — вовсе не рассказы, а выкидыши второго романа. Пфефферкорн, по собственным подсчетам, семьдесят семь раз принимался за новый роман, но всякий раз бросал его, услышав мнение агента о первых пяти страницах. Потом, смеха ради, он попытался объединить все эти пятистраничные фрагменты в связное целое, на что безрезультатно угрохал целое лето. Осознав неудачу, Пфефферкорн вышиб окно спальни. Прибывшая полиция ограничилась предупреждением.

Вскоре поступило приглашение на похороны. Отложив прочую корреспонденцию, Пфефферкорн взял в руки увесистый черный конверт из красивой дорогой бумаги, но медлил вскрыть. Повернул обратной стороной: на клапане серебром оттиснут фамильный герб де Валле. Пфефферкорн фыркнул. Где это Билл поднабрался подобной чепухи? Наверное, идея Карлотты. Ее всегда тянуло к театральности.

Из открытки-приглашения поднялась картонная фигурка: жизнерадостный Билл в матросском наряде и капитанской фуражке готовится выйти в море; крупное лицо его, обросшее седой щетиной, разъехалось в широкой ухмылке. Этакий постаревший Хемингуэй. Пфефферкорн давно — страшно подумать, насколько давно — не навещал чету де Валле, но помнил их яхту, какую обычно видишь на обложке пухлого глянцевого журнала. Вероятно, ее уже сменили на более роскошную модель, представить которую недостало воображения.