Чудесный дар

Кобербёль Лине

Дракан задумчиво рассматривал своего кузена.

– Ну ладно, пусть тебе сопутствуют счастье и удача. Вот тебе небольшой дар в знак примирения. – Он протянул Нико обтянутую кожей флягу. – Тебе, чтобы опохмелиться, необходим самый злой и крепкий напиток на земле.

Нико поглядел на флягу, не беря ее в руки.

– Не думаю, что ответ, который я ищу, находится на дне такой фляжки, как эта, – сказал он.

Дракан слабо улыбнулся:

– Ответа там ты, верно, не сыщешь, нет! Однако же ты, возможно… найдешь

мир… примирение. Все же возьми фляжку. Сохрани ее! Ведь ты можешь назвать ее «фляжка мира»! От меня – тебе! Я печалюсь, что был… не таким, каким являюсь на самом деле! Но я был вне себя.

– Повод хорош! – сказал Нико, взяв флягу. – И как бы то ни было, кузен, я рад, что ты спустился сюда сегодня вечером.

Пробка с громким хлопком взвилась ввысь, и Нико принюхался к содержимому фляги.

– И не только поэтому… Хотя вино пахнет многообещающе! – сказал он.

Дракан, как бы завершая беседу, махнул рукой:

– Ну а девчонка? Небось чуть не умерла от страха?

Нико коротко засмеялся:

– Нет, я бы так не сказал! Она истинная дочь своей матери!

Дракан вздохнул:

– Я был в такой ярости из-за этой Пробуждающей Совесть! Так зол на нее! Я считал, что она не знает, чем ей нужно было заняться. Но теперь… Пусть забирает свою дочурку. Да и у тебя на нарах будет побольше места. – Он снова взял фонарь с крюка. – Придется немного подождать – мне сперва надобно отыскать ключи! А ты покуда согревайся винцом.

Он исчез за дверью, а Нико остался, глядя вслед исчезающей полоске света. Он снова принюхался к вину.

– Оно мне необходимо… – пробормотал он, делая небольшой глоток.

Дракану, видно, понадобилось время, чтобы отыскать ключи. А один глоток Нико превратился в пять, а потом и в десять.

– Тебе не кажется, что хватит? – спросила я.

– А что, ты теперь будешь решать, сколько мне пить? – спросил Нико. Спросил не очень гневно, но все же слегка раздраженно.

– Ты же сам сказал – ответа на дне фляжки тебе не найти!

– Рожица святоши! Образец добродетели! Носик кверху, точь-в-точь как у мамаши!

Его голос стал уже самую малость более мягким и самую малость – невнятным. Десять глотков, а теперь одиннадцать, – можно ли так быстро захмелеть всего от одиннадцати?..

– Нико! Прервись на минутку! Уж не больно ли крепкое это вино?

– Не может оно быть достаточно крепким. Жизнь так коротка, а ты, человек, так надолго умираешь! – Он глотнул еще разок. – Так надолго умираешь! – повторил он. А потом вдруг задумчиво поглядел на флягу. – Ты права! – сказал он, вытирая глаза тыльной стороной руки. – Хмелеешь от этого вина значительно быстрее – куда быстрее обычного…

– Отдай мне фляжку, – попросила я и потянулась за ней.

– Моя! – пробормотал он, точь-в-точь как говорит у нас дома Мелли, когда у нее хотят что-либо отнять. –

Моя фляжка! Моя смерть! Дракан подарил мне ее!

Я встала перед ним в самой середине лунной полоски.

– Погляди на меня! – велела я.

– Не надо снова! – попросил он так тихо, что слова его прозвучали будто всхлип.

– Погляди на меня!

Он медленно поднял глаза. Не потому, что велела я, а по собственной доброй воле. Как ни худо ему пришлось, мужества Нико, во всяком случае, было не занимать. Свет месяца падал на одну сторону его лица, а глаза Нико казались до того темными, что походили на дыры… Но где-то в одной-единственной их точке сиял свет, крохотный-прекрохотный мерцающий блик света.

Я во все глаза уставилась на этот свет, а между тем нечто диковинное творилось в моей голове. Посреди мрака начали возникать разные картины.

Стройный темноволосый мальчик, которому в то самое утро минуло восемь лет, стоя в тени, смотрит, как его старший брат, рослый и гордый, выигрывает на скачках состязание за состязанием верхом на крупном вспотевшем жеребце, сверкающем, будто медь в солнечном свете. Люди хлопают в ладоши, а князь преподносит старшему брату мальчика кинжал и отечески хлопает его по плечу.

Темноволосый мальчонка, теперь уже чуть постарше, лежит, уткнувшись лицом в брусчатку Арсенального Двора, меж тем как его старший брат, сидя у него на спине, кричит: «Сдаешься? Ну же, Нико? Мальчишка ты или девчонка, малышка Николина? Сдаешься?»

Тринадцатилетний Нико, покрытый испариной и дрожащий от усталости, стоит с поднятой шпагой перед зеркалом в фехтовальном зале, меж тем как учитель фехтования бьет его палкой всякий раз, когда тому случается опустить руку или согнуть спину.

А вот четырнадцатилетний Нико, не спуская глаз с одного из каналов Дунарка, размахивает мечом над своей головой до тех пор, пока в конце концов не забрасывает его как можно дальше в канал. Блестящий клинок опускается в зеленеющую воду и исчезает среди ила и водорослей. В душу мальчика бурным потоком струится облегчение.

Мужчина все снова и снова бьет своего отрока-сына – хлыстом для верховой езды, рукояткой кинжала, голыми кулаками… Град ударов сыплется на спину подростка, меж тем как голос отца гремит: «Мужчина – ничтожество без своего меча в руке!»

Пятнадцатилетний Нико впервые видит жену своего брата и не может оторвать от нее глаз. Да, он не отрывал глаз от ее золотисто-рыжих волос, от ее зеленых глаз и улыбчивых губ… Он влюбился в нее и шептал «Адела!» в гриву своего коня днем и в свои подушки по ночам: «Адела, Адела, Адела!»

Шестнадцатилетний Нико, захмелев от выпитого вина, паясничает и потешает всех, и торжественный зал взрывается от хохота, а мужчина колотит его по спине и вновь подливает ему вина. Нико паясничает еще ужасней.