Чудо
Шрифт:
– Слышал, – согласился он на всякий случай. – Но нас привлекут как свидетелей...
– Гречанск гудит и стонет, – игнорировал его юмор главный. – Кто-то распускает слухи, что все грешники окаменеют и будут стоять наподобие жены Лота. Что будто бы одна девица уже стоит, но, вопреки ожиданиям, в Пасху воскреснет в новой плоти...
Здесь станок прекратил визжать, потому что точильщик перестал нажимать ногой на педаль и весь обратился в слух.
– Жена Лота – комсомолка? – поинтересовался Николай.
– В каком смысле?
– В смысле окаменевшей девицы. Я про нее спрашиваю.
– Вроде
– Невозможно. Чтобы комсомолка воскресла.
– А ты хотел бы, чтобы она была партийной? – спросил его Альберт. – Ее в партию никто не примет, покуда она неподвижно стоит.
– Я и не подумал...
– В общем, рецидив проклятого прошлого налицо.
– Расстрэлять ее, – сказал вдруг с акцентом косматый точильщик.
– Рано, Ахмет, рано, – не согласился с ним главный редактор.
– Так окаменела она или нет? – потребовал уточнения Николай.
– Конечно, нет, – как можно более убедительно подтвердил главный. – Но дело-то серьезное.
– Серьезное. Для министерства государственной безопасности.
– Ну, министерство там уже разбирается, – уклонился от этой темы Альберт. – Кстати, со вчерашнего дня оно называется Комитетом... Однако нужно и со стороны областной печати дать оценку слухам, разоблачить бабью сплетню, показать старуху-повитуху со всеми ее потрохами! Фельетон, передовица с броской агитационной шапкой... Короче, сам решишь, что лучше.
– Я год не был в отпуске, – напомнил Николай.
– Напишешь про комсомолку и пойдешь. В Минводы тебе путевку сделаем, в санаторий. Там сейчас плюс десять... – И глаза главного наполнились мечтательной медовой влагой.
На секунду он стал сладким, как пряник.
Николай Николаевич вдруг почувствовал, что его хотят закопать. Закопать именно там, в Гречанске, под угольным шлаком, не поставив ни креста, ни обелиска с красной звездой.
– Адрес застывшей есть? – спросил он после короткой паузы.
– А как же, вот... – Главный порылся в ящике письменного стола, вытащив оттуда надкушенное яблоко, старый Георгиевский крест, а потом уже бумажку с адресом, и сунул ее Николаю. – В общем, не мне тебя учить. Все расспросишь. Как ее окрутили, как врать заставили... И сделаешь горячий материал. Может... и там, наверху заметят. – И Альберт бросил мечтательный взгляд на портрет Первого секретаря.
Николай также последовал его взгляду и посмотрел в глаза портрету.
– А что на другой стороне? – пробормотал он вдруг.
– Не понял, – строго сказал Альберт Витальевич.
– Ну там, на другой стороне... Там должен быть еще один портрет!..
Наступила неловкая пауза.
Ахмет крякнул и снова включил свой визжащий станок.
Николай почувствовал, что с похмелья брякнул что-то лишнее.
Не попрощавшись, он вышел в коридор. И Альберт Витальевич понял, что хочет его уволить, давно хотел, как только его увидел.
Он был в общем-то неплохим человеком, этот главный редактор, но, как каждый начальник, рассматривал вверенный ему коллектив в качестве детского конструктора, из которого можно свинтить башенный кран, грузовую машину или игрушечную тачку для перевозки воображаемого
Хотя в отношении свитера можно было и поспорить.
Сам Альберт Витальевич подражал писателю Константину Симонову. Он увидел однажды его фотографию в «Огоньке»: седой, как лунь, моложавый человек с маленькими усиками над верхней губой сидел за пишущей машинкой, зажав в губах толстую трубку, и что-то такое ваял... Потом, встретив его на писательской конференции в Москве, был поражен его прямой спиной, его несгибаемым позвоночником и понял: перед ним пушкинский денди!.. «Как денди лондонский одет...» Симонов одевался с некоторой продуманной небрежностью, и знаком этой небрежности служил именно свитер.
И Альберт Витальевич заболел им, этим блестящим московским франтом, у которого в жизни все сложилось, сбылось и устаканилось. При Сталине он был главным после Фадеева. При нынешнем Первом он был первый среди равных. Что он писал теперь втихаря, какую сладкую тайну доставал из своей груди? «Жди меня, и я вернусь...»? Или изобретал новую прозу и разоблачительную статью про действия американского империализма? Неведомо...
Со времен их единственной встречи Альберт Витальевич распрямил свою спину, попытался курить дома трубку и сделал попытку поменять голову. Голову определяла, конечно же, прическа, и на изменение ее были потрачены значительные усилия.
Однако с этим его ждал полный крах. Дело в том, что свердловские парикмахерши знали только две стрижки: бокс и полубокс. Бокс выбривал голову почти полностью, оставляя на лбу маленький плебейский чубчик. Полубокс казался более либеральным – при нем голова была пострижена, как футбольное поле, то есть оставался, кроме чубчика, еще газончик коротких хилых волос на висках и на затылке. Обе прически направлялись в основном против вшей, которыми кишели после войны не только парикмахерские, но и каждый третий советский дом. Их изводили керосином и крепким клюквенным отваром, если клюква, конечно, была в наличии. После керосина голова шла белыми струпьями, и вместе с кожей отваливались на подушку серые гниды. Клюква действовала более нежно, но, по сути, столь же безжалостно – кожа после нее не отлетала, зато вши выползали сами по себе, спасаясь бегством, а их яйца просто засыхали на волосах, не давая доблестного потомства. Бокс и полубокс помогали бороться с этой бедой. Но обе прически, несмотря на свое гигиеническое значение, считались низкими, пролетарскими.
На голове у Симонова было нечто другое. А что именно?.. Уже в конце шестидесятых явилось сакральное слово «скобочка!» «Сделайте мне скобочку, пожалуйста!» – просили мы, и злобный парикмахер, проклиная придирчивого клиента, проводил на наших затылках резкую полосу, отделяя клумбу волос от гладкой, не готовой для гильотины шеи. Стоило это от рубля двадцати до трешки, в зависимости от того, какой была парикмахерская – салоном или рядовым районным заведением. И это был явный прорыв к либерализму. И невидимый, как дух, молодой Джон Леннон махал нам рукой с берегов туманного Альбиона...