Чудо
Шрифт:
– Где сейчас этот архиерей? – звенящим голосом спросил Первый секретарь ЦК КПСС.
5
На Чкалова, 84 подъехал кортеж из потертых «Побед». Словно лебединый стан подлетел и рухнул, только был он почему-то черный. Остановился у такого же черного дома, грязь перед которым хранила на себе следы многочисленных сапог и казенных ботинок...
Из головной машины выкатился уполномоченный, подбежал, суетясь и оступаясь, к средней машине.
Дверца нехотя распахнулась. Из нее медленно выполз, опершись на руку
Валериан Григорьевич, на всякий случай, обогнал уполномоченного, потому что почувствовал, что тот хочет оставить его на вторых ролях, а этого ни в коем случае нельзя было допустить.
...Увидев Первого секретаря ЦК КПСС, живого, злого внутри, но внешне добродушного и располагающего к себе, старший лейтенант Василий Першин, стоящий при дверях, чуть не упал. Но все же взял себя волей и отдал честь трясущейся рукой.
Хрущев, хмыкнув, также взял под несуществующий козырек и взошел на крыльцо.
– Плохо дело, Валериан, – сказал он, обернувшись. – Печенкой чувствую, все они просрали!
Тот, не ответив, отворил дверь, пропустив Первого секретаря вперед.
...Они столпились на пороге мутным облаком, испуганные официальные люди, не смея пройти дальше, бессильные что-либо изменить, и раздраженные от этого небывалого, неожиданного для них самих бессилия.
К ним спиной стоял человек в золоченых праздничных одеждах с крестами – архиерей, а рядом кадил дьякон, наполняя все закоулки избы сладким ладаном.
– Христос воскресе из мертвых смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав... Моли Бога о нас, святый угодниче Божий Николае, яко мы усердно к тебе прибегаем, скорому помощнику и заступнику душ наших... Христос воскресе из мертвых смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!
Архиерей был нетолст, подтянут и выправкой своей напоминал военного человека, который вдруг отпустил бородку и начал перед всеми петь псалмы. Свободные, на полтора размера больше, праздничные одежды были призваны, по-видимому, придать его фигуре недостающую солидность.
Он прервался, потому что почувствовал спиной вошедших, чужих и недовольных его словами гостей. Впрочем, поняли ли они хоть что-нибудь из того, что он читал? Хрущев явственно услыхал только про Христа, и во рту его стало горько, будто он полизал угольный шлак.
Архиерей обернулся и увидел энергичного круглого человека, сошедшего с первой страницы газеты «Правда».
– Добрый день, гражданин архиерей, – пробормотал этот круглый и помахал пухлой ладонью, стараясь рассеять перед собой неприятный для него дым ладана. – Что это вы... весь в золоте?
Архиерей не нашелся, чем ответить. Ему
– Пасха... – подсказал Хрущеву Михаил Борисович виноватым голосом.
Он решил взять вину за Пасху на себя лично, подразумевая, что она случилась по его недосмотру.
– А при чем тут золото? – не понял Хрущев. – Значит, на золотые плащи есть средства, а на городское коммунальное хозяйство средств нет...
– У церкви – свой бюджет, – сказал Кондрашов.
– Неправильно! Так быть не должно! – возвысил голос Никита Сергеевич. – Все должно быть общее! И церкви... и все!.. Выметайтесь отсюда поскорей! – приказал он присутствующим. – А ты, Валериан, будь рядом.
Отцы города медленно, задом выкатились в сени. В комнате остался лишь Хрущев со своим помощником и архиерей с дьяконом.
Некоторое время они молча стояли друг против друга, четверо людей одной страны, но как будто вышедшие из разных миров.
– Ну и чем вы здесь занимаетесь? – нарушил Никита молчание, отдавая шляпу в руки Валериана Григорьевича.
– Читаем акафист пресвятому Николаю Угоднику и пасхальный канон, – с трудом, будто оправдываясь, произнес архиерей.
Он почувствовал себя семинаристом, когда в класс неожиданно заглянул митрополит...
– А зачем все это читать? – не понял Никита Сергеевич. – Какой-то акафист... (Он произнес это слово с ударением на последнем слоге.) Бога ведь нет!
– Бог есть, – сказал архиерей.
– Есть, – неожиданно согласился Первый секретарь. – Бог – это коммунизь м.
– Бог – это истина, – еле слышно прошептал владыка.
– Но что есть истина? – спросил Хрущев. – Вы на каком фронте воевали?
Архиерей промолчал.
– Вот именно! – вскричал Никита, чувствуя, что попал в самую точку. – До истины добрались – отсиживался в тылу! Кадил врагу своим ладаном! Гитлер церкви открывал – это было! И Сталин вам подыгрывал, тоже было! ...А мы потому вас закрываем, понятно?
Владыка снова не ответил.
– Да что с ним говорить! – махнул рукой в досаде Хрущев. – Вы же не понимаете человеческого отношения к себе!.. У нас церковь отделена от государства, и нам безразлично, что вы о себе думаете! Но нам не безразлично, – добавил он, – что думают о церкви отдельные граждане, которые поступают вопреки научным фактам!
– Я вообще-то на Втором Белорусском воевал, – сказал архиерей. – Награды имею. Показать?
Хрущев внимательно вгляделся в него. И вдруг оценил его выправку, мысленно отклеив несолидную, сомнительную во всех смыслах бородку от всего остального. Сильные руки и жилистые ляжки, скрытые под золотом...
– Артиллерия, что ли? – спросил он наугад.
– Так точно!
Хрущев сокрушенно покачал головой. Вот оно что! Бог войны, артиллерист пошел служить выдуманному Богу, чтобы морочить голову рабочим и крестьянам. Разве это не поражение всей его жизни? Он опустил голову еще ниже, будто хотел бодаться. За последнее время это было самым сильным для него огорчением, просто сокрушительное несчастье. Куда мы все идем?