Чудо
Шрифт:
– Тихо...Тихо, товарищи! – Хрущев поднял над собою шляпу-горшок, и народное волнение кое-как стихло. – Скоро все будет. Мы переходим на семилетнее планирование нашей социалистической экономики. В конце первой семилетки все появится, обещаю вам! И Киев ничем не будет отличаться от Гречанска... А Гречанск – от Москвы!
Народ безмолвствовал, не найдясь с ответом.
Никита Сергеевич бегло осмотрел их. Люди как люди, даже слегка симпатичные, только серые лица измождены какой-то нездешней болью.
...В толпе он вдруг заприметил веснушчатого мальчишку лет двенадцати в потертом пальтишке
– Тебя как звать? – спросил Хрущев.
– Сашкой.
– А из какой ты семьи? Чем отец занимается?..
– Мой отец – поп, – ответил мальчик, замявшись.
Никита Сергеевич вздрогнул. Это было похоже на наваждение.
– Кругом одни попы... – простонал он. – А где же он, твой поп?
– Сбежал. Уж с месяц, как ищем.
Хрущев властно взял мальчика за руку, вывел из толпы и зашагал к черному дому, волоча за собой Сашку, как на привязи.
– ...Вот, – сказал Хрущев архиерею, втаскивая Сашку в избу. – Есть инок.
Архиерей недоверчиво осмотрел мальчика с ног до головы.
– Какой это инок? Это же школьник!
– А что надо? – по-деловому спросил их Сашка.
– Святителя Николая из ее рук взять можешь? – пробормотал владыка еле слышно.
– Какого святителя?
– Иконку у нее забери, сказали тебе! – крикнул Хрущев, потеряв терпение.
И даже схватил в руки скалку, лежавшую тут же, на лавке возле печи.
– Не бейте, дяденька. Все понял! – отпрянул Сашка.
Подошел к окаменевшей Татьяне. Протянул руки к иконе.
Спокойно взял ее из неподвижных рук и передал архиерею со словами:
– Так, что ли?..
Столб в это время повел оледеневшими пальцами. Приоткрыл мутные очи и снова стал похож на человека.
Тяжело сел на лавку, потому что ноги не держали.
Архиерей упал перед Татьяной на колени.
– Пойдемте отсюда, Валериан Григорьевич... – Хрущев тихонько взял за руку своего помощника и на цыпочках вместе с ним вышел из избы.
О чем он подумал в это время, что почувствовал? Об этом мне неизвестно.
7
Моторы гудели, иллюминаторы еле слышно дребезжали, железное тело машины вибрировало и хотело поскорее взлететь.
Они выруливали на взлет, и тело, как могло, готовилось к прыжку в небо.
– И какой же вывод из этой истории? – спросил Первый секретарь Валериана. – Было чудо или нет?
– По-моему, нет, – осторожно сказал Валериан Григорьевич.
Он бесполезно теребил руками, стараясь пристегнуть ремень, но никак не получалось.
– И я того же мнения, – согласился Хрущев. – Думаю, что архиерей все это и устроил. Надо бы его протащить по партийной линии.
– А вы думаете, он партийный?
– Уверен. Он же воевал на Втором Белорусском... если, конечно, не врет... – здесь Первый секретарь задумался и добавил энергично то, что давно накипело на душе: – Попам – никакой оттепели, одни заморозки!
– Пристегнитесь, Никита Сергеевич, – подлетела к ним стюардесса. – Сейчас взлетаем!
Хрущев, вздохнул, щелкнул замком, откинул
Самолет, вздрогнув, покатился вперед, и швы на взлетно-посадочной полосе тяжело начали лупить по его колесам. Движение ускорялось. Машина взревела и тяжело оторвалась от грешной земли.
Никита Сергеевич открыл глаза. Редкие светлые облака цеплялись за крылья.
– Чудо в другом, – сказал вдруг Валериан Григорьевич. – Вы взяли в руки палку, и только после этого они все зашевелились.
– ...вывод?
– А вывод такой, – пробормотал грустно помощник, – что без палки они все и не почешутся.
Хрущев недоверчиво покачал головой.
– Берите в руку палку и действуйте!
– Нет. Нельзя. Не надо палки, – пробормотал Первый секретарь.
– А вы все-таки подумайте, – настоятельно посоветовал ему Валериан Григорьевич.
Хрущев задумчиво помял губами и взглянул в иллюминатор. Лучи солнца ложились на белую пелену, которая оказалась под днищем самолета. Как будто он маленьким бежал по молочной летней траве-мураве ранним утром, когда теплый туман уходит вверх, сползает с земли, как одеяло, освобождая ее для радостного дня.
– Чудо как красиво, – не выдержал Хрущев. – Как будто ангелы летают.
– Это не ангелы. Это облака, – напомнил ему Валериан Григорьевич. – А что такое облака? – наставительно добавил он: – Сгустки воды и газов.
МАЙ
1
Железо на кочках грохотало громче любого самолета. «Скорая» подпрыгивала, визжала, зависала на секунду в воздухе, а потом обрушивалась на пробитый асфальт всей тяжестью своей невеселой миссии. Сколько видела она трупов, эта «скорая»? Сколько безнадежно больных везла она в своем железном теле? В наши времена стало проще – тяжело больных теперь в лечебницы не берут, заставляя умирать дома, и в этом сказывается действие материального прогресса, неуклонного, как падающий с крыши кирпич. Еще в семидесятых поражала фраза, часто произносимая в парикмахерских: «Чего ты такой обросший пришел?» И мы понимали, что парикмахерские хотят заниматься не освобождением головы от лишних волос, а чем-то совсем другим; больницы – не лечением больных, а чем-то совсем другим... Но чем? Возможно, что парикмахерские желали лечить, а больницы – подстригать. Но во времена окаменевшей Татьяны до таких тонкостей еще не додумались и везли на «скорой помощи» бывший труп. Вернее, труп, который неожиданно и досадно для всех воскрес.
Двое мрачных санитаров раскачивались вместе с ожившей Таней в такт, будто связанные крепкой веревкой. Они походили на тюремных надсмотрщиков, тем более что окна машины были забраны решетками.
О чем можно думать в подобной машине? Обычному человеку – о вечном, потому что себе больше не принадлежишь. Но Татьяна не думала об этом, потому что в вечности уже побывала. Наоборот, ей было радостно от жизни в любых ее проявлениях. Радостно оттого, что рука ощущает холодные стены. Радостно, что за окошком видны блики весеннего зрелого солнца, готовящегося к жаркому лету. Радостно, что ноги держат, могут ходить, суставы – сжиматься, рот – растягиваться в улыбке.