Чудодей
Шрифт:
Вейсблатт давно не думал о Боге, это было так несовременно. Бог не встречался в новейших философских системах, но почему бы ему не вернуться ненадолго к представлениям своего отрочества и юности? Все-таки развлечение.
— Интересно, — пробормотал он и сделал вид, что глубоко задумался.
Девушка по имени Зоссо разглядывала горный ботинок на его покачивающейся ноге. Неуклюжий ботинок на толстых гвоздях, почти лошадиное копыто.
— Делайте что-нибудь со своей жизнью!
Когда-то давно и Станислаус так думал. А потом его сбила с толку многосложность
— Так, значит, человек за все в ответе? — спросил Вейсблатт.
Священник кивнул и изобразил руками земной шар.
— И за штормы тоже?
— За более крепкие дамбы, более надежные корабли, — отвечал священник.
— И за землетрясение? — спросил Вейсблатт.
— За более точные научные прогнозы.
— А за эпидемии?
— За человеколюбие, за более совершенную медицину, — сказал священник.
Они напоминали двух картежников: один делал ход, другой бил его карту. Девушки у окна слушали разговор, напряженно вытягивая шею в темноту комнатки. Вейсблатт улыбнулся и бросил на стол свою последнюю карту.
— А за войну?
Станислаус вздрогнул. Это был его вопрос.
— За порядок в обществе, — сказал священник. Он произнес это невозмутимо, с той же мудрой холодностью, что и прежде.
— Кто? Социалисты? Маркс? Коммунисты? Материализм? — торжествующе спрашивал Вейсблатт.
— Все это вместе, — отвечал священник.
В дверь громко постучали. Зоссо прислушалась.
Вейсблатт лихорадочно рассмеялся:
— Ха-ха. В России коммунисты. Бог на свалке. Священники без работы.
Священник сохранял серьезность.
Вновь забарабанили в кухонную дверь. Турчанка закрыла лицо руками, маленькими кофейно-смуглыми руками. Зоссо поднялась, но не пошла открывать.
— Если Бог на свалке, значит, там он не был жизнью. Жизнь — Бог. Бог — жизнь. — Священник встал. Он уже не ждал ответа Вейсблатта. Заскрипели половицы. Только тут Станислаус увидел, как высок и худ был священник. Он не вышел, а одним махом преодолел пространство комнаты. Он был точно коса в зарослях сорняка. Дверь была низка для него. Он нагнулся. В кухне он снова выпрямился, и то, что он произнес по-гречески, могло означать «Я иду!».
Крафтчек смирился с тем, что не попал в колонию. Его сделали ефрейтором. Крафтчек — ефрейтор? Как же это вышло? Ефрейтором его сделал изюм. Маршнер, заготовитель, бравый фельдфебель интендантской службы, был застрелен бандитами в Сербии. Но что из этого: супруга капитана Беетца требовала прислать изюм в Бамберг. Кто знает, где раздобыть изюм? Крафтчек это знал. Крафтчек выменивал изюм на желтые таблетки от малярии. За одну желтую таблетку — две канистры изюма.
Время от времени Крафтчеку из дому присылали сигареты. Все сигареты должны были идти в дело. Фрау Крафтчек смотрела на икону Богоматери в лавке и клялась истомившимся курильщикам, что до сих пор еще не получила сигарет. Вместо сигарет добрым, умеющим считать постоянным покупателям предлагался изюм. А Крафтчек менял три сигареты на таблетку. А таблетку
— Может, вам, грекам, это и подходит — взамен ослиного дерьма получать высококачественное немецкое изделие. Изюм же тут у вас кругом растет, а нашему брату сколько приходится голову ломать, пока придумаешь такую таблетку!
Так Крафтчек сделался снабженцем теперь уже капитана Беетца, а следовательно, и ефрейтором. Капитан Беетц с каждой неделей все больше употреблял таблеток «антифибрина». Этот человек не ведал страха перед вражескими снарядами и пулями, но, похоже, очень боялся малярии. Унтер-офицер медицинской службы Шульц вынужден был все время заказывать на плавучей базе большую упаковку желтых таблеток «антифибрина».
Несмотря на все маслины, несмотря на все благодарные письма из окрестностей Бамберга с новыми пожеланиями относительно свежего винограда и изюма, военное честолюбие капитана Захариаса Беетца не успокоилось. Его тайная злоба была направлена против командира батальона, сидевшего на апельсиновом острове Санторин и общавшегося с Беетцем только посредством приказов по батальону. Приказы эти сперва доставлялись морем в Пирей и потом уже окольными путями достигали острова, где правил пивовар.
«Из надежных источников стало известно, что итальянский капитан все еще находится в расположении роты Беетца и даже установил связь с греческой группой сопротивления, которая сотрудничает с англичанами. Приказываю капитану Беетцу еще более основательно прочесать весь остров».
Беетц скомкал этот приказ, долго честил батальонных богов, называя их «прусские суки, любители сладкой водички», потом вручил Крафтчеку двадцать таблеток «антифибрина» и приказал раздобыть лимонов, которые могли бы дозреть в дороге. Потом вызвал фельдфебеля Цаудерера и велел ему выгрести мусорную корзину и найти приказ по батальону.
Станислаус и Вейсблатт уже второй вечер гуляли со своими греческими подружками. Пары шли отдельно, но не теряя друг друга из вида. Так хотелось девушкам.
Вейсблатт и Зоссо говорили по-французски. Вейсблатт даже не вспомнил об Элен, с которой когда-то болтал на том же языке и о смерти которой собирался написать книгу.
Станислаус и Мельпо любовались небом и любовались морем. Им нужно было много времени, чтобы жестами показать друг другу, как же они малы в сравнении с небом и морем.
Выйдя за черту города, Станислаус осторожно положил руку на дрожащее плечико Мельпо. Она посмотрела на него и кивнула. Она не захотела идти дальше и уселась в естественной скальной нише. Так они потеряли из виду Вейсблатта с Зоссо.
Она своими кофейно-смуглыми пальчиками гладила его поросшую волосами руку. Он сидел совсем как когда-то мальчишкой, боясь прозевать королеву бабочек. Может ли быть, что здесь, в чужой стране, его ждет любовь?
— Ты умеешь грести? — спросила она.
— Умею, — отвечал он.