Чукотка
Шрифт:
– Нет, Ульвургын, я думаю, подождем, когда приедут и...
Но Ульвургын перебил меня:
– Все уже приехали. Только одной нарты нет, она в ремонте. Тмуге не может приехать, его ребенка мы заберем.
– Как же так, Ульвургын? Почему он вздумал ремонтировать нарту в такой момент, когда нужно ехать за сыном? Не знал? Разве духи не предупредили его? Он ведь немножко шаман?
– иронически спросил я.
– Не знаю, - ответил Ульвургын и сам смутился.
Хотя Ульвургын и был председателем поселкового совета, но это не мешало ему пошаманивать. Это было
– Ульвургын, а кто-нибудь из ваших сильных шаманов знал, что скоро отпустят детей в яранги?
– Никто ничего не говорил.
– Как же это они? Такое важное дело - и вдруг не могли узнать? Я думаю, что они не знают ничего. Просто обманывают вас всех, да и только. Как ты думаешь?
– Не знаю, - уклончиво ответил Ульвургын.
– Ну, хорошо. Теперь как же быть с учениками? Я все же думаю так: мы вместе со школьниками и родителями устроим "большой чай", а потом разъедемся.
– Может быть, это правда!
– удовлетворенно сказал Ульвургын, радуясь, что я прекратил разговор о шаманстве.
Он встал и с невероятной для него торопливостью пошел к чукчам.
Из окна я видел, как Ульвургына окружили люди и он им что-то рассказывал. Охотники внимательно слушали его. При сильном морозе почти вся толпа стояла на улице с непокрытыми головами. Шапки на ремешках болтались за спинами.
Наши женщины суетливо распоряжались в столовой. Они сдвигали столы, накрывали их, а пекарь-китаец проявил все свое искусство, приготовляя вкусные кондитерские изделия. Но, к удивлению Го Син-тая, самый обыкновенный хлеб чукчам нравился больше. В какой обиде был пекарь Го Син-тай!
Когда все было приготовлено, чукчи, школьники, работники культбазы торжественно сели за столы. Это был самый многолюдный завтрак на Чукотке!
После завтрака учителя еще не успели одеться, как все школьники сидели уже на нартах.
У Рагтыыргына (так звали отца одного из учеников) была самая лучшая нарта, с упряжкой в двенадцать прекрасных псов. Он подошел ко мне и сказал:
– Пойдем на мою нарту!
С визгом, гиканьем нарты рассыпались в разные стороны. Собак гнали, словно на бегах на большой приз. От быстрой езды захватывало дух. Упряжки мчались не одна за другой, как это бывало обычно, а вперегонки, веером. Мы быстро приближались к чукотскому стойбищу.
РУЛЬТЫНКЕУ В ЯРАНГЕ
Не успели мы подъехать к яранге, как послышался крик:
– Приехали! Приехали!
Вскоре этот крик подхватили во всем стойбище. Чукчанки в своих неуклюжих меховых комбинезонах метались по стойбищу. Собаки, щенки неистово завыли. В стойбище поднялся невообразимый переполох.
Мы остановились около яранги Рагтыыргына. Из мехового полога кубарем выкатилась полуголая Рультына. Обычно неуклюжая, неповоротливая, медлительная, она в этот момент напоминала лису, нашедшую своего детеныша.
Сияющая от радости мать схватила Рультынкеу и без слов стала обнюхивать его. Потом она унесла его в полог.
В пологе Рультынкеу разделся. На мальчике уже не было следов тех шаманских знаков,
Рагтыыргын распряг собак, влез в полог и очень удивленно спросил:
– А где же чай?
– Ой, забыла!
– засуетилась Рультына.
Забыть поставить чай во время приезда даже "неважных" гостей - вещь совершенно невероятная. Чай приготовляется немедленно. Стоит только женщине услышать, что к яранге кто-то подъезжает - пусть даже враг, - сейчас же подвешивается над жирником чайник. Но, увидев сына, Рультына забыла все свои обязанности.
Рультынкеу сидел в центре полога. Здесь, совсем притихшие, сидели братишка лет пяти и две сестренки, из которых одна была на год старше Рультынкеу, а другая немного помоложе. Они с любопытством рассматривали мальчика. Сначала смотрели искоса, молча и осторожно. Но вскоре не вытерпели, начали ощупывать рубашку и штаны Рультынкеу, выданные ему школой. С не меньшим любопытством разглядывала Рультынкеу и седая бабушка. Трудно было определить, как она относится к обновленному внуку: внешне она была совершенно спокойна и равнодушна. Старуха сидела на мехах. Из рук ее почти вываливалась трубка.
Рультынкеу все время сидел молча и неподвижно. Ему хотелось показать свой костюм, и в то же время он как будто безразлично относился к тому, что его ощупывают. Но безразличие его было деланое. Вскоре Рультынкеу отстегнул ворот рубахи, и под ним показалась нижняя сорочка. Он немного надул щеки и, видимо, наслаждался чувством собственного превосходства.
Затем он снял верхнее платье и остался в нижнем белье. А еще через некоторое время снял и белье. Теперь мальчик принял свой обычный, домашний вид.
Вдруг Рультынкеу вспомнил, что он еще кое-чем может удивить своих родных. С серьезным видом он потянулся к своим штанам, вытащил из кармана носовой платок и стал без всякой надобности тереть себе нос.
Такого номера, признаться, я никак не ожидал и, не выдержав, расхохотался. Рультынкеу смутился. "Что же тут смешного? Разве все таньги не трут себе нос белой материей?" - говорил его укоризненный взгляд.
Он положил платок обратно в карман и велел братишке отнести штаны в угол. Братишка охотно исполнил поручение. На четвереньках он пополз в угол и остался стеречь эти диковинные штаны.
Стали пить чай. На всех лицах было добродушнейшее выражение. Рультына вылезла из полога в сенцы яранги. Скоро она вернулась и подала Рультынкеу долго хранившееся лакомство: замороженный тюлений глаз.
Из-за такого лакомства дети всегда ссорились, но теперь никто не посягал на него: все считали, что Рультынкеу, безусловно, имеет преимущественное право.
Да и сам Рультынкеу сознавал, что это именно так; он взял тюлений глаз и сунул его себе в рот.
Все молчали, но все отлично понимали друг друга.