Чукотка
Шрифт:
Весть об "изуверстве" таньгов вскоре облетела все побережье. Чукотский устный телеграф заработал вовсю. Первым сообщил об этой новости больничный сторож Чими. Бросив службу, Чими побежал в ближайшее стойбище.
Нельзя было поверить тому, что рассказывал Чими. Ведь в школе находится Панай! Что же она, спит все время там?
Весть о "порче" детей проникла далеко вглубь тундры. Об этом заговорили все - даже те, кто не имел в школе детей. Зашевелились шаманы. Теперь они не ручались за спокойную жизнь детей
Наутро прискакали на собаках взволнованные чукчи. Для меня это не явилось неожиданностью. Как только чукчи начали съезжаться, я вместе с Панай ушел к себе, распорядившись, чтобы все приезжие собирались в школьном зале.
Когда все собрались, мы с Панай вышли. Нас встретило холодное молчание.
Первым начал говорить я сам, стараясь повлиять и на родителей, и на Панай. Панай я удержал от выступления с тем расчетом, чтобы оно прозвучало заключительным аккордом. Но в то же время меня страшила мысль: что, если перепуганная таким серьезным событием Панай вдруг изменит свою позицию?..
Я спокойно объяснил чукчам-родителям, что мы ничего плохого не сделали, мы остригли детей не насильно, а предварительно по-хорошему договорились с Панай.
– Вот она здесь сидит. Все, что я говорю, я не выдумываю. Язык Панай все вам подтвердит.
Панай посматривала то на меня, то на приезжих, явно обеспокоенная. Она была уже не в нашем сером платье и не в той меховой кухлянке, которую мы сшили для нее. На ней был старый меховой комбинезон, в котором она прибыла на культбазу. Панай считала, что наши костюмы для столь серьезной беседы были ей не к лицу и что в нашей одежде к ее словам отнесутся с недоверием.
Она вытащила голую руку из комбинезона и, размахивая ею, начала свою речь.
Она подтвердила, что я сказал правду; потом сказала несколько слов в свое оправдание, а затем из оборонительного положения перешла в решительное наступление:
– Здесь, в белых домах, нет "келе"! Таньги ничего "келе" не дают, и он никогда их не обижал и не обижает! Таньги ничего о "келе" не знают, потому что у них нет его.
Панай говорила отрывисто, немного хрипло. Она делала короткие паузы, и тогда особенно заметна была абсолютная тишина, стоявшая в зале.
Меня самого удивило ее смелое выступление. От ее "безбожной пропаганды" стало тошно всем "келе" (правда, только тем, которые могли быть в белых ярангах; своих она старалась не задевать).
В результате нашего собрания родители, успокоенные за дальнейшую судьбу детей, стали разъезжаться по ярангам.
Меня удивило, что среди приехавших возмущенных родителей не было ни Ульвургына, ни старика Тнаыргына. Я спросил о них у Рагтыыргына.
– Они думают...
– ответил он.
– Дома у себя...
Позднее, проезжая по чукотским стойбищам, я обратил внимание на одного карапуза, лет пяти-шести, который был острижен по нашему образцу.
–
– спросил я у матери.
– Мы не хотели, но нельзя было не стричь: так острижен его брат, ответила женщина.
С болью в сердце рассказала она, что мальчик много дней подряд плакал и просил, чтобы его остригли, как брата-школьника. С большой неохотой родители вынуждены были исполнить его желание.
– Мал он, ничего не понимает. Вот теперь и смотри на него; все равно как не мой ребенок, - с грустью говорила чукчанка.
– Что поделаешь!
– сочувственно сказал я.
– Теперь все время просит материю (полотенце) и воду, лицо моет. Нальет на меха, портит шкуры. Не понимает, что у вас там дети моются на деревянном полу. Вот приспособил ему старую шкуру для умывания. Беда с ним!
– рассказывает отец.
– Ну, а как "келе"? Ничего?
– Ничего пока!
– испуганно говорит отец.
– Я думаю, что "келе" и у вас нет.
– Не знаю, - одновременно произносят отец и мать, а малыш держится за свою стриженую голову и смеется, глядя на нас.
Все сложные мероприятия, прежде чем провести их в жизнь, обсуждались с Панай. Она всегда была первым человеком, которого приходилось перевоспитывать. Зато потом все шло гораздо проще. Школьная работа входила в норму. С курением табака было покончено. Не только сами школьники не курили, но не разрешали курить в стенах школы и родителям.
Я наблюдал, как маленький школьник объяснил что-то отцу и тот вынул трубку изо рта. Отец, очень серьезно выслушав замечания сына, вышел в сени. Там, раскуривая трубку, он продолжал беседу с сыном.
Целый месяц ребята горячо занимались, и к концу января мы решили снова выехать в стойбища. Такие каникулы мы решили устраивать на первых порах через каждый месяц. Правда, это было нарушением "наркомпросовских норм", но ведь и вся школа в первый, организационный год мало походила на нормальное учебное заведение.
Эти каникулы помогли нам укрепить школу. Текучести у нас не было. Наоборот, в середине года мы приняли, по настоятельным просьбам, еще четырех учеников. Учителя тоже освоились и с обстановкой, и с бытом, и даже немного с языком.
Панай привыкла к своим "обязанностям", но сама была "трудновоспитуема". Пользуясь тем, что ученики были на занятиях в классе, она открывала спальню и, забравшись на кровать в торбазах, начинала заниматься каким-нибудь "овчинным делом", перекраивая старые оленьи шкурки и разводя страшную грязь.
Она долго не понимала, почему я обучаю ее, старую женщину, порядкам. Но соглашалась и, смеясь, укоризненно покачивая головой, уходила к себе.
В БАНЕ
В первое время нельзя было пугать школьников баней, и мы ограничивались сменой белья. И только когда дети были острижены, мы осторожно заговорили о бане.