Чумные псы
Шрифт:
— Почитаешь?
— Конечно. «Зверинец доктора Дулитла». — Мистер Пауэлл взял книжку с тумбочки. — Знаешь, осталось совсем немного. Сейчас и дочитаем. Хочешь, потом сразу начнем следующую книжку, «Сад доктора Дулитла»?
— Да, папочка.
— Хорошо. Та-ак, где мы остановились?
— Там, где Томми Стаббинс и его друзья обсуждают с доктором завещание мистера Трогмортона.
— Верно. Устраивайся поудобнее. Вот что Томми Стаббинс говорит доктору:
«— Разве вы не понимаете, доктор, — закончил я, снова протягивая ему кусок пергамента, — если этот клочок присоединить к остальным, то совершенно ясно, что последнюю строчку следует читать так: „Движение за запрет жестокого обращения с животными“, или что-то в этом роде. Ведь именно
Все мы уставились на доктора, покуда тот молча размышлял над моей филиппикой…»
— Что такое филиппика?
— Филиппика? — отозвался мистер Пауэлл. — Это, ну… это что-то вроде, когда я очень горячо и гневно что-нибудь говорю, скажем, о животных…
Скованный жгучим холодом, который, казалось, оплел его, подобно тому как оплетает паук попавшую в паутину муху, Шустрик медленными кругами поднимался все выше и выше, поставив свои распростертые крылья крепкому предзакатному ветру. Ни остановок, ни спусков. Словно лист над сточной канавой, Шустрик кружил, кружил по спирали, неподвижный и в то же время несомый к некоему ужасному, неподвижному центру. И Шустрик понял, что там стоит мистер Эфраим, убийца и жертва, похлопывая ладонью по колену и подзывая Шустрика, не издавая при этом ни звука в ледяном безмолвии. За ним, справа и слева, стоят Киф и лис, а далеко внизу тихо плещут на ветру оловянные волны.
Глаза Шустрика были подернуты ледком, и, зная теперь, что он мертвый, он смотрел сквозь эту ледяную корочку на царящие внизу сумерки и не боялся упасть. Теперь Шустрик ясно ощутил, что мир и впрямь — огромное, плоское колесо с мириадами спиц воды, деревьев и трав, колесо, которое вечно вращается под этими солнцем и луной. И подле каждой спицы было какое-нибудь животное — все, все, все животные и птицы, каких знал Шустрик, — лошади, собаки, зяблики, мыши, ежи, кролики, коровы, овцы, грачи — и еще многие и многие, которых он не мог распознать, — огромные полосатые кошки, чудовищной величины рыбы, извергающие в небо фонтаны воды… А в центре, на самой оси, стоял человек, который беспрестанно бил животных плетью, дабы заставить их вращать колесо. Одни сопротивлялись и, окровавленные, громко выли, другие молча падали, и их беспощадно затаптывали товарищи по несчастью. И все же — Шустрик видел это собственными глазами! — человек явно извратил суть своей задачи, поскольку на самом деле колесо вращалось само по себе, и все, что требовалось от человека, так это удерживать его в равновесии на тонкой оси, регулируя при необходимости количество животных с той или иной стороны колеса. Огромная рыбина истекала кровью, так как человек пронзил ее копьем. Полосатая кошка истаивала, на глазах уменьшаясь до размеров мыши. Огромный серый зверь с длинным хоботом жалобно трубил, когда человек выдирал у него из морды белые бивни. Кругами Шустрик приближался к этому страшному колесу, между ними стоял мистер Эфраим и молча звал Шустрика присоединиться к мертвым.
И вдруг все это видение стало крошиться и постепенно исчезло, словно иней на оконном стекле или осенние листья, которые один за другим уносит ветер, срывая их с деревьев на опушке леса. Через множившиеся в этом видении дыры и прорехи Шустрик различил какой-то дощатый настил и запахи — ибо его галлюцинация, естественно, имела не только образ, но и запах — смазки, смолы и человеческой плоти. Постепенно пробуждался и жуткий холод, пронзаемый горячими иглами, подобно тому как пронзает сумерки птичья песнь.
Скуля от боли и от ужаса возвращения, Шустрик мучительно пытался, скашивая глаза и раздувая ноздри, хоть как-то разобраться с этими запахами и зрительными образами. Вновь погрузившись в темноту, он все же видел над собой брезжущий свет, как со дна колодца. Казалось, по мере того как возвращается ощущение занемевших конечностей,
Пес поднял голову и огляделся. Первое, что он увидел, был Раф, который грыз большущую кость. Шустрик потянулся и, осторожно лизнув ее, ощутил вкус мяса. Наверное, оба они мертвые.
— Раф, я страшно виноват перед тобой. Тот остров…
— Что остров?
— Собачий остров. Это неправда. Я придумал его, чтобы помочь тебе. Просто взял и придумал.
— А вот и нет. (Хрум, хрум, хрясь!) Мы туда едем.
— Что ты хочешь сказать? Мы где? Ох, лапочки мои… Кости так и ломит! Ох, Раф…
— Этот человек — не белохалатник, вот что я хочу сказать. И он ни за что не отдаст нас белохалатникам.
— Конечно, не отдаст. Больше никаких белохалатников!
— Он хороший. Я ему верю. Он вытащил меня из бака.
— Раф, я видел… я видел такое колесо… А с чего ты взял, что ему можно верить?
— Он пахнет, ну… безопасно, что ли. Он отвезет нас на Собачий остров.
Раф с Шустриком лежали у открытого люка. Рафов человек приложил ладони ко рту и стал громко кричать. Раф взял в зубы кость, поднялся и отнес ее прямо к резиновым сапогам человека, где и улегся. Вскоре, выкарабкавшись из теплой тряпки, в которую его завернули, к Рафу присоединился и Шустрик. Все вокруг самым непонятным образом раскачивалось вверх-вниз, и на всем, словно колючее одеяло, лежал едкий запах смазки. Другой человек, что-то ласково приговаривая, наклонился к Шустрику и погладил его по голове.
«Мамочка моя! — подумал Шустрик. — Это же настоящие хозяева! Наверное, они тоже мертвые. Отчего это все тут так качается? Придется как-то привыкать. Все тут другое, кроме ветра и неба. Только бы не было колеса…»
Рафов человек перестал кричать, теперь ему кто-то отвечал издалека. Раф подобрал передние лапы и смотрел в том же направлении, что и человек. Пытаясь сделать то же самое, Шустрик поднялся было на занемевшие лапы, но упал, однако его тут же поднял на руки человек, который только что гладил его по голове.
Впереди были волны — белые, острые, словно осколки от разбитой тарелки, — а дальше, совсем недалеко, песок, продуваемые ветром дюны и длинные стебли сухого тростника, которые качались и качались на фоне серого неба… А еще там были люди, несколько человек на песчаном берегу; один из них подошел к самой воде и что-то кричал Рафову человеку.
— Ох, Раф, глянь-ка! Двое людей в бурой одежде и красных шляпах!
— Это уже неважно. С этим человеком мы не пропадем. Ничто нам не угрожает.
— Раньше ты так не говорил.
— Ну так говорю.
Тихий скрежет, легкий крен — качка прекратилась. Рафов человек перелез через борт и пошел прямо по воде к дюнам.
— Интересно, отчего один из них лежит на песке?
— Который? Где? Ох-х!..
Шустрик все смотрел и смотрел, ожидая, что вот-вот человек этот исчезнет. Но он не исчезал. А Рафов человек все брел по колено в воде. Когда он достиг берега, лежащий человек никуда не делся, и вдруг он увидел Шустрика — и позвал его по имени.
Шустрик бросился за борт, прямо в плещущие приливные волны. Лай Рафа, крики чаек и голос, зовущий из-за белой пены цветущих рододендронов… И подобно тому как утро скрадывает ночь, постепенно подсвечивая тьму, пробуждающееся сознание Шустрика стало разгонять глухую мглу, которая столь долго окутывала его ясный разум. Вода щекочет в ушах, и вот уже под лапами чавкают длинные плети бурых, скукоженных водорослей. Шустрик обтряхнулся, пробежал по песку, словно струйка ртути, и оказался на руках у своего хозяина.