Чужак
Шрифт:
И он улыбнулся такой задорной лучистой улыбкой, так пригож стал, что Волдут понял: его Ясноок знает, как влиять на женщин, его любая послушается. Наверняка уже не раз этим пользовался, раз так уверен. И все же… Волдут припомнил, как эта девушка отводила глаза, как устояла дольше других, кому он приказывал взглядом. Сложна она. Ну да варягу виднее. И он лишь сказал:
— Рискованную игру ты затеял, Ясноок.
— Не я — мы. Мы затеяли, Волдут. И чтобы это «мы» осталось в силе, сейчас, на заре, мы пойдем к Перуну и обменяемся перед его изваянием нашей кровью из чаши.
Он улыбался, и его выразительные глаза светились лукаво.
— Я побывал во многих землях, волхв, многое
На заре они пили воду с кровью перед златоусым идолом бога-громовержца, говорили зароки. Их никто не видел, никто не должен был знать об их уговоре. Вернувшись же к дубу, вновь все обговаривали, уточняли, пока Торир не решил, что пришло время будить Карину, готовить к намеченному. Но когда по ступеням-колодам он поднялся в недра дуба, то увидел, что оно пусто. Карины в дереве не было, даже лежанка, куда ее уложили, успела остыть.
Это был удар, едва не рассоривший их с волхвом. Торир упрекал Волдута в том, что тот не сумел как следует наложить чары на девушку. Тот же, в свою очередь, гневался, что воспитанник доверился девке, оказавшейся не такой преданной, как тот уверял.
— Одно знаю: она не выдаст, — настаивал Торир.
— Ты уверял и в том, что она послушна, — отрезал жрец. — Но в любом случае мои люди отыщут ее и уничтожат до того, как она начнет болтать. И клянусь в том…
— Не клянись!.. — остановил делающую клятвенный жест руку волхва варяг. Побледнел сильно. — Пусть ее ищут, Волдут. А найдут — мне доложат. И тогда я сам решу ее участь!
ЧАСТЬ II
ГОРЯНЕ
ГЛАВА 1
В Киеве стольном три возвышенности — их называли горами — носили имена князей-основателей града: гора Кия, уже звавшаяся Старокиевской, или просто Горой, Хоревица крутая и Щекавица, стоящая поодаль. Люди давно их заселили, особенно Старокиевскую и Хоревицу. А вот на Щекавице, долгое время бывшей выселком, только в последние годы раскинулись теремные дворы любимой жены князя Аскольда — Твердохлебы Киевны.
Да, побаловал отдельным теремом княгиню пресветлую варяг Аскольд. Он, бродяга с Севера, не мог не оценить, что брал в жены женщину древнего рода, восходящего к основателям града. А то, что она была вдовой скинутого им старого правителя, никого не удивило. Обычное дело, когда победитель вместе с доставшимся ему от предшественника добром получает еще и его вдову. Да к тому же Твердохлеба была хороша неимоверно и с годами красы своей не растратила. А то, что некогда поваляли княгиню пресветлую хирдманны [81] Аскольда — о том говорить было не принято. Да и забылось уже. Зато все знали, как лелеял и берег Твердохлебу князь, и любовь мужнину имела она при себе, как пояс с хозяйскими ключами.
81
Хирдманн — у викингов дружинник в отряде — хирде.
Богатые терема выстроил на Щекавице для жены Аскольд: строения все из крепкого дуба собраны, резьбой да завитушками разукрашены, кровли высокие гонтом [82] покрыты, блестевшим на солнце, словно золотая чешуя.
Обычно жизнь в вотчине Твердохлебы начиналась лишь после
82
Гонт — особая деревянная черепица, каждая досточка которой натиралась олифой и отливала желтизной, что при дневном освещении создавало впечатление позолоты.
Милонега позволила возничему спустить себя на землю и тут же заторопилась, почти побежала, стуча подкованными каблучками чебот [83] по плитам двора. Стражи невольно переглянулись, хмыкнули. Нет у супруги Дира Киевского ни капли той степенной важности и величия, как у их хозяйки. Маленькая, хлипкая, росточка неказистого. Модная, византийского кроя пенула [84] болталась на ней, как мешок, сбившись недостойно на одну сторону. И бегает, семенит ножками, словно девчонка дворовая, а не княгиня великая, которой уже двадцать годков проскочило, да и дочь родила мужу-то.
83
Чеботы — низкие в голенище сапожки.
84
Пенула — цельнокроенная накидка наподобие длинной пелерины, с отверстием для головы и мягким капюшоном; в таких одеяниях-пенулах часто изображаются православные святые.
Но Милонега сейчас и впрямь спешила, торопясь к матери. И только взбежав на высокое крылечко с витыми столбами, все же постаралась придать себе некую степенность. Тиуну княгининому велела отвести ее прямо в спальню госпожи. У этого тиуна были вырваны ноздри (след наказания), и он мялся, задерживая раннюю гостью. Знал, как не любит Твердохлеба, когда ее до поры будят.
Милонеге-то что, пощечиной отделается, а у него и так уже лицо обезображено. Однако Милонега неожиданно сильно оттолкнула Управляющего, пошла по переходам, пока не постучала в расписные двери опочивальни, вошла, не дожидаясь.
И тут оробела. Темно и душно было в покоях матери, только храп клокочущий раздавался. Но не с ложа, шелками занавешенного, где высилась целая груда подушек. Ложе — это где мать Аскольда принимает. А так обычно спит Твердохлеба, словно какая чернавка, на топчанчике низком. Но тут княгиня о другом думает, она красу бережет, ибо, как обучили ее лекарки заморские, — упругость и гладкость кожи лишь на жестком ложе сохранить можно. Вот бы подивился Аскольд, если бы хоть раз свою желанную застал на топчанчике в углу. Да разве только это…
— Матушка, — потрясла за плечо княгиню дочь. — Очнись, родимая. Весть я тебе принесла.
Твердохлеба только зачмокала со сна губами. Во мраке ну и страшной казалась она Милонеге. Лица не видать из-за привязанных к щекам кусков сырой телятины. До бровей надвинут жирный колпак, полный сметаны с выжимками из трав, питающими волосы княгини. И все-то чтоб уходящую младость-красу сохранить. А для кого — для мужа, что ль, ненавистного? Видел бы он сейчас свою зазнобу превозносимую! А как негаданно нагрянет?