Чужаки
Шрифт:
Она выпустила клуб дыма и продолжила:
— Ты не обратил внимания, насколько больше здесь сейчас населения? Они не испытали ужасов чумы, которые должны были снизить их численность в несколько раз. Эпидемии должны были разражаться здесь периодически на протяжении нескольких веков. Это твоя заслуга. Представляешь, сколько людей будет ко времени нашего прибытия на вашу жалкую планетку? Сколько энергии для нас, сколько прекрасной жизненной энергии! Да, и еще один момент. Мы тоже подвержены чуме, это единственная людская болезнь, способная причинить нам вред. И опасность новой эпидемии, которая могла бы поразить наше племя, заставила бы жить в обстановке постоянной угрозы
Она стряхнула пепел и затушила сигарету о каменную стену подвала. Сайлас молчал, пораженный информацией, которую она вылила на него, как холодную воду из ушата.
— А теперь прощай! Ты сделал свое дело, и твоя завтрашняя или послезавтрашняя смерть на плахе будет достойным венцом такой удивительной жизни, — сказала Эллина, спускаясь на земляной пол. — Пусть тебя утешает мысль, что ты обеспечил питанием целую цивилизацию. А вылечила я тебя еще и для того, чтобы ты мог в полной мере насладиться местными пыточными обрядами. Гуд бай!
Сайлас неожиданно вскочил на ноги и, не надеясь на успех, бросился на нее, но Эллина мелодично рассмеялась и растаяла в воздухе. Медленно, как бы издеваясь.
— Черт, черт, черт, — взвыл лорд, разбивая в кровь руки об каменную стенку. Отчаянье охватило его. Он мучался не от мысли о пытках и казни, он почти физически страдал от сознания, что помог этим тварям, которые уничтожат человечество, высосут его досуха.
— Как я мог потерять Челнок! — простонал он почти по-звериному. — Как мог! Я обрек себя, обрек мир, обрек будущее! Я никчемный, жалкий человечишка, возомнивший себя богом!
Он всю ночь метался и плакал в своей каменной клетке, а утром обнаружил, что его сокамерник мертв.
Дверь в погребицу отворилась, и в нее вошел дюжий парень, одетый в домотканые штаны и такую же рубаху, подпоясанную веревкой. Он был курнос и конопат и имел бы вид самый добродушный, если бы не плотно сжатые губы и не злость в глазах. Сайлас успел увидеть, что парень пришел не один, два стражника остались по обе стороны двери. Парень, не говоря ни слова, подошел к мертвецу и взвалил его на плечо. Но, очевидно, заметив холод и твердость ноши, сбросил тело на земляной пол.
— Эй, — крикнул он в направлении открытой двери. — Этот окочурился. Брать другого?
— Насчет него приказа не было, — донеслось от дверей. — Сбегай узнай.
Парень досадливо сплюнул и, по-прежнему не обращая ни малейшего внимания на Бонсайта, вышел на освещенную ярким солнцем улицу, захлопнув за собой низкую дверцу.
Прошло какое-то время, за которое лорд пытался настроить себя, что буквально через несколько часов он окажется в том же плачевном положении, из которого его товарищ по несчастью столь удачно отбыл в мир иной. На минуту ему в голову пришла мысль о самоубийстве, но была отброшена за отсутствием возможности к исполнению. Максимум, что он мог сделать, это перегрызть себе вены, а к такому подвигу не был готов даже славнейший из Бонсайтов. Поэтому он просто сидел и ждал, надеясь, что умрет быстро, не выдержав истязаний. Куда было до русских умельцев блаженной памяти владетельному Хьюго, игравшему в средневекового феодала в далеком будущем. Его мальчики были просто дети по сравнению с русскими заплечных дел мастерами. Особенно учитывая, что шла война, а Сайласа подозревали в шпионаже.
Дверь открылась, и в нее, согнувшись в
— Пошли, — коверкая язык, сказал вошедший. — Воевода хочет говорить с тобой.
Они вышли на двор, и лорду пришлось остановиться и простоять несколько мгновений с закрытыми глазами, яркий свет после тьмы погреба буквально ослепил его. Толмач покорно ждал, пока Бонсайт придет в себя, но один из стражников нетерпеливо подтолкнул лорда в спину.
Поднявшись по широкой каменной лестнице, Сайлас в сопровождении стражи и толмача очутился в прохладном полутемном помещении. Очередная смена света и тени привела к тому, что он опять почти ослеп. Он чувствовал, что они поднимаются по лестнице и проходят по длинному коридору. Сайлас немного освоился с освещением, только когда они достигли конечной цели своего путешествия. Он находился в большой богато убранной зале. Вдоль стен стояли деревянные лавки и сундуки. На них сидели богато и тепло, несмотря на жаркую погоду, одетые бородатые люди. На широких подоконниках, покрытых парчовыми и бархатными тканями, были расставлены золотая и серебряная посуда, драгоценные безделушки и прочая дребедень. За столом, уставленным блюдами с разнообразными кушаньями, восседал сам воевода. Несмотря на свой страх и нервное напряжение, Сайлас почувствовал, что у него забурчало в животе. Он уже и не помнил, когда последний раз ел. А уж если иметь в виду нормальный завтрак или обед — так и вообще.
Воевода хмуро посмотрел на лорда, продолжая что-то методично пережевывать.
— Ну что, мил человек, не надумал правду рассказать? — спросил он, проглотив кусок. — Я думаю, что судьба твоего земляка должна была тебя чему-нибудь научить.
Толмач затараторил, переводя.
— Мне нечего сказать, кроме того, что я уже говорил, — сглатывая слюну, отозвался Сайлас. — Я говорил правду.
Воевода, выслушав перевод, потемнел лицом, но, сдержавшись, сказал:
— Что ж стоишь? Садись за стол, откушай со мной, чем Бог послал.
Сайлас хотел отказаться, но подумав, что на сытый желудок и умирать легче, сел на предложенное место. Подскочил расторопный парень и поставил перед лордом тарелку.
— Бери, не стесняйся, — еще более хмуро предложил Шуйский. Этого толмач переводить не стал, а желая выслужиться, сам положил на тарелку Бонсайта кусок жареной птицы. Лорд оглянулся в поисках столовых приборов, но, не обнаружив таковых, начал есть руками.
Воевода наблюдал за ним тяжелым взглядом, было видно, что в голове у него созрела какая-то мысль и он ждет момента, чтобы обрушить ее на своего пленника.
— Ну что, наелся, что ли? — не выдержав, спросил он.
Сайлас послушно ополоснул руки в поданной полоскательнице и приготовился слушать перевод расположившегося у него за спиной переводчика.
— Ты не можешь не знать, что войска презренного Батория расположились почти под самыми стенами нашего города и готовятся напасть день ото дня. Они пожгли и уничтожили множество наших пригородов и сел. Люди голодают, пороха и фуража не хватает. — Воевода уставился в стол и, будто забыв о собеседнике, говорил сам с собой. — Баторий похваляется, что возьмет Псков за один день! С налету! Если падет город, то проклятому прямой путь дальше — в глубь Руси, до самых южных морей! — Шуйский поднял больные глаза на Сайласа. — Если ты скажешь правду о войске Баториевом — я пощажу тебя! Я осыплю тебя золотом и посажу за свой стол, как кровника! Я вижу, ты не простой воин. Я должен знать правду о грозе надвигающейся! Говори, прошу тебя!