Чужой след
Шрифт:
Тот смутился и опустил глаза:
— Я — приезжий, так сказать… Если так выразиться — волею судьбы попал… Но документы все есть, как полагается, — неуверенно пояснил он.
Надя внимательно всмотрелась в его нервное, подергивающееся лицо и подумала:
«Из всех этих славных людей можно подозревать в чем-либо только этого, Здравникова».
— Ну, если есть документы, значит все в порядке! — мягко проговорил профессор, с некоторым удивлением взглянув на Здравникова. — До завтра — отдыхайте, товарищи… А завтра приступим к работе…
Он
— В этой палатке мы с товарищем Демидовым и студентами помещаемся, — сказал Пелипенко. — Вам другая, правая палатка предназначена… А вот где барышню разместим — не знаю…
— Надежда Константиновна, я думаю, поместится со мною, — обернулся профессор. — Палатку можно перегородить…
— Если я вас не стесню, Тихон Тихонович…
— Что вы, Надежда Константиновна… Я очень люблю молодежь… А сосед я спокойный, покладистый… По свидетельству очевидцев, ночами не храплю. Ничем вас беспокоить не стану…
Профессор откинул полу палатки и пропустил вперед Надю.
— Дворец, настоящий дворец! — восхищенно сказал он, входя за нею внутрь. — Нигде мне так хорошо не спится, как в палатке! Люблю кочевую жизнь, люблю запах костра и свежий ветерок. Есть, видать, во мне беспокойная скифская кровь.
Пелипенко принес еще одну койку-раскладушку и постельные принадлежности.
— Ну, располагайтесь, отдыхайте, Тихон Тихонович, — заботливо проговорил он. — Студент наш сейчас обед сварит, чаек вскипятит… Отдыхайте пока!
— Да я не устал, Григорий Сидорович…
Качемасов принялся распаковывать свой рюкзак. Сухое загорелое лицо его выражало полное довольство, карие глаза блистали молодым, веселым огоньком. Профессор даже запел высоким дребезжащим тенорком:
Медленно день угасал, Солнце за лесом садилось, Зори вечерние меркли, Ночь надвигалась на землю…Взглянув на Надю, Качемасов вдруг оборвал пенье и весело рассмеялся:
— Прощу прощения, милая девушка!
— За что, Тихон Тихонович? — удивилась Надя.
— За мое, с позволения сказать, пенье. Вы, наверное, думаете: чего ради этот старый ученый козел блеет арию княжича Владимира Игоревича? Он только портит эту прекрасную арию…
— Ну что вы, Тихон Тихонович! — покраснела Надя.
— Конечно, конечно, вы так подумали, — смеялся Качемасов. — Но поймите, что ваш покорный слуга когда-то тоже был молод, носил густые вьющиеся кудри и даже пленял девушек своим слабеньким, но красивым тенором. А горы всегда словно омолаживают меняли я начинаю петь…
Профессор поставил на столик потемневшую от старости серебряную походную чернильницу.
— Что
Григорий Сидорович медленно набивал из красного, расшитого кисета свою маленькую трубочку-носогрейку.
— Да он из этих самых, Тихон Тихонович, — вполголоса проговорил он.
— Из каких? — не понял профессор.
— Ну, из жуликов-уркаганов… Срок отбывал. Десять лет как будто имел… Освобожден досрочно, за хорошую работу… О своих воровских делах говорить стесняется — видать, совесть проснулась у парня. Я говорил Алексею Павловичу, что брать такого не стоит, а он меня укорил: «Что было — то прошло, человек работать хочет, и мы ему помочь обязаны…»
— Ну что же, Алексей Павлович правильно решил… такого человека нельзя отталкивать…
Профессор достал из рюкзака книги. Его тонкие пальцы осторожно разглаживали чуть смятые обложки и листки.
— Нашли уже что-нибудь новенькое, Григорий Сидорович?
Пелипенко раскурил трубку.
— Нашли, Тихон Тихонович… У истоков Псехи развалины имеются… Адыги говорят, что это аул нартов — волшебных богатырей. И еще пещера есть одна, а в ней каменный крест вырублен…
— Каменный крест? — заинтересовался профессор.
— Да! Сейчас там Алексей Павлович и студент копаются.
— Надо будет и мне там побывать. Как только наладим здесь работы, обязательно туда схожу…
— Да я думаю, что и Алексей Павлович там не даст маху. Человек, видать, старательный, опытный…
— Конечно… Мы с ним уже работали в одной экспедиции. А все же побывать там хочется… Памятники древнего христианства на адыгейской земле — это очень интересно…
Пелипенко зачем-то вновь зажег спичку и поднес ее к горящей трубке.
— Так вы, Тихон Тихонович, уже, значит, знакомы с Алексеем Павловичем? — улыбнулся он. — А я думал, что вы еще и невидали друг друга! Один — из Ленинграда, другой — из Москвы.
— Встречались, и не раз…
Профессор складывал книги в аккуратные стопочки.
— Та-ак! — протянул Пелипенко. — Ну, а о вашем сынке, Тихон Тихонович, так ничего и не известно?
Руки Качемасова дрогнули, и несколько книг упало на землю. Надя возмущенно посмотрела на проводника, но его темно-коричневое, морщинистое лицо было непроницаемым. Профессор нагнулся, поднял книги и бережно положил их на столик.
— Так ничего и не известно, Григорий Сидорович, — подавив вздох, ответил он.
— Я это потому спрашиваю, Тихон Тихонович, что я письмишко вашего сынка нашел, вы его в прошлом году в палатке утеряли… Я после вашего отъезда стал матрац трусить, а оно и выпало…
— Где? Где оно, Григорий Сидорович? — сдавленным голосом выкрикнул профессор, резко повернувшись к проводнику.
— Здесь, со мною! — Пелипенко вынул из кармана брюк потертый бумажник и вытащил из него ветхий, стертый по сгибу лист.