Цицерон
Шрифт:
Что известно о поэме, в основной своей части утраченной? Из первой книги — всего лишь упоминание об огне, воспылавшем внезапно на алтаре, когда Теренция приносила жертву, что, как мы говорили, повлияло на решение, принятое консулом. В трактате «О предвидении» приведен довольно длинный отрывок из II песни — пророчество музы Урании; в нем упоминаются знамения, отметившие первые месяцы 63 года, которые грозили государству бедами и беззаконием. Упоминается там и обет соорудить Юпитеру статую, обращенную к Востоку, дабы искупить проступки, наказанные в свое время ударом грома, обрушившимся на Капитолийскую Волчицу. Обет был принесен за много лет до того, исполнил же его Цицерон, так что именно он и никто другой сумел смирить гнев богов. В конце своей речи Урания побуждает Цицерона теперь, когда отечество спасено, вернуться к занятиям философией и вновь начать посещать Академию и Ликей.
Из III песни сохранилось лишь обращение к Цицерону музы Каллиопы, которая
Общий план поэмы установить трудно. Изложение, по-видимому, нарушало хронологию, раз в первой же песне упоминаются события начала декабря 63 года. Возврат к началу событий содержался и в речи Урании. Прием этот Цицерон использовал еще в «Марии». В соответствии с канонами исторической эпопеи Энниева толка, автор, сохраняя хронологическую последовательность лишь в самых общих чертах, стремится разнообразить ход изложения; переплетение земных событий с предсказаниями, вложенными в уста богов, как бы предвещало Катулла и его длинную поэму «Свадьба Фетиды и Пелея». Можно пожалеть, что Цицерон ввел в поэму стих, за который его впоследствии так часто упрекали: «Блажен Рим, родившийся заново во время моего консульства». Мы, однако, не знаем контекста, в котором этот стих фигурировал; возможно, то был намек на звание «отца отечества», присвоенного консулу в первом опьянении победой. А, может быть, имелось в виду обновление Рима в связи с завершением гражданских войн и началом нового периода процветания и мира. Именно таков был смысл Столетних игр, отпразднованных через сорок лет при Августе, но речь о них шла уже при Цицероне. Воспевал же Вергилий в IV эклоге обновление Рима под консульством Азиния Поллиона. Как видим, Цицерон и здесь входит в традицию, одновременно политическую и религиозную, и если бы он не был сам автором поэмы, наверное, никому не пришло бы в голову ставить ему в вину строки вроде приведенной выше.
Предсказание Урании, содержащееся во II песне этой маленькой эпопеи, интересно тем, что в нем раскрывается отношение Цицерона к пророчествам и официальным жреческим гаданиям. Муза повторяет учение Арата, изложенное им в «Феноменах», почти слово в слово: Зевс — душа мира, дух его разлит по вселенной, он ведает движением планет, молний и громов, всего, что рассекает небесный свод, в силу чего все эти «феномены», связанные воедино волею верховного божества, обретают смысл прорицаний. Стоическое учение о гаданиях оказывается весьма уместным в поэме, ибо в ней Цицерон выступает как консул, то есть хранитель и исполнитель традиционных обрядов общины — «философская» религия и религия «политическая» удивительным образом сопрягаются.
Есть, однако, основания полагать, что все это — лишь дань поэтической фантазии, а подлинная мысль поэмы совсем в другом. В это время Цицерон переводил заключительную часть «Предзнаменований» Арата, которую вскоре послал Аттику. В первой книге трактата «О предвидении», написанного много лет спустя, стоическую концепцию излагает брат автора Квинт, сам же Цицерон во второй книге приводит доводы Карнеада, отрицавшего в принципе возможность проникнуть в волю богов. Что это — выражение скептических убеждений или еще одно риторическое упражнение?
Если правда, что пламя, само собой воспылавшее на жертвеннике, сыграло такую роль в судьбе Цицерона и произвело на него столь сильное впечатление, не естественно ли предположить, что автор поэмы испытывал одновременно и влияние рационалистической аргументации Карнеада и неодолимую инстинктивную преданность верованиям предков? Если так, то именно Квинт в диалоге «О предвидении» выражает народные верования, значение которых Цицерон как политик без сомнения признавал и отнюдь не считал всего лишь заблуждениями и выдумками. В произведениях же, посвященных своему консульству, он хочет выглядеть прежде всего государственным человеком.
В греческой и латинских Commentarii, малой эпопее, Цицерон изображает себя таким, каким, по его убеждению, ему следует остаться в истории. В прошлом люди не столь талантливые предоставляли это другим. Цицерон же настолько был убежден в своей литературной одаренности, что верил в возможность для себя стать и создателем поэмы, и ее героем.
В том же, 60 году Цицерон собирает свои «Консульские речи», которые сравнивает с «Филиппиками» Демосфена, поскольку они посвящены важным политическим вопросам и тем отличаются от судебных речей, полных частностей и мелких уловок. С политическими речами мы уже знакомы. Одни из них сохранились, как, например, первая и вторая речи об аграрном законе, «В защиту Рабирия», четыре Катилинарии; другие — речь в защиту Отонова закона, речь о сыновьях проскрибированных, наконец, речь, посвященная
28 и 29 сентября 61 года Помпей праздновал триумф, в котором сенаторы не решились ему отказать, хотя согласились с явной неохотой. Во время триумфа Помпей ехал на колеснице, запряженной белыми лошадьми, которая считалась колесницей Солнца; он был облачен в тунику, некогда принадлежавшую Александру Великому. Цицерон сказал как-то, что после побед Помпея над землями империи никогда не заходит солнце; теперь победоносный полководец окружал себя символами, подтверждавшими слова оратора. С незапамятных времен древние полководцы стремились придать своим завоеваниям божественный смысл — сыновьями Солнца величали себя фараоны, Александр короновался в Фивах как сын Гора. Помпей поднимался на Капитолий в божественном ореоле; сравнительно с ним претензии Цицерона на литературную славу выглядели более чем умеренными.
Триумф показал, как далеко простиралось честолюбие Помпея, и чем большим блеском он себя окружал, тем больше раздражал сенаторов; они не желали допускать, чтобы в лучах чьей-либо славы еще ярче выступило все их ничтожество. И потому затянули до предела утверждение распоряжений Помпея, заключенных им на Востоке договоров, а также раздачу земельных участков его ветеранам. Против Помпея выступали крайние консерваторы во главе с Катоном, Красс и консул Метелл Целер. В начале 60 года Цицерон вынужден признать провал своих политических планов: между сенатом и всадниками вновь обозначился острый конфликт, а сенатское сословие на глазах утрачивало свое влияние. Угроза нависла и над самим Цицероном: Публий Клодий не скрывал, что по завершении квестуры будет добиваться не эдилитета, как следовало патрицию, а народного трибуната. Для этого полагалось, чтобы кто-либо из граждан плебейского рода усыновил его и акт усыновления утверждался народным голосованием. Трибун Гай Геренний внес соответствующее предложение, а консул Метелл Целер согласился передать его в комиции. Целер был шурином Клодия и поступил так ради своей жены Клодии; интересы государства явно играли тут меньшую роль, чем интересы семьи. Пока что Цицерон еще относится к происходящему довольно иронически и не обнаруживает признаков беспокойства. Трибуны накладывают вето на предложение Геренния и Целера. Клодий пе сдается, он объявляет всем и каждому, что будет добиваться трибуната. Цицерон стремится расстроить планы Клодия, он почти ежедневно выступает на сходках и в сенате, преследуя противника своими сарказмами. Он напоминает о скандале на празднествах в честь Доброй Богини, а в частных разговорах позволяет себе намеки на двусмысленные отношения Клодия с сестрой. Понимая, что действует не самым благородным образом, он объясняет в письмах Аттику, что ненавидит Клодию, считает ее интриганкой, превратившей в сущий ад жизнь собственного мужа. Ненависть Клодия к нашему герою все росла, но пока что это не слишком беспокоило Цицерона. Вскоре оратору пришлось убедиться, как сильно он ошибался. Размеры опасности стали ясны тогда, когда Клодий сделался союзником и доверенным лицом Цезаря.
В 61 и 60 годах Цезарь управлял Дальней Испанией, где за восемь лет до того проходил квестуру. Здесь он предпринял несколько военных экспедиций, в ходе которых приобретал воинский опыт, разрабатывал свои тактические приемы, в частности, тактику взаимодействия сухопутных сил и флота; все это несколькими годами спустя очень ему пригодилось. В июле 60 года Цезарь появился в Риме — срок его наместничества еще не истек, но он во что бы то ни стало хотел выставить свою кандидатуру в консулы будущего года, а это по традиции делалось лишь на июльских комициях. Еще до появления Цезаря в Городе распространились слухи о его победах в Испании; воинская слава будущего кандидата не могла пока равняться со славой Помпея, но была вполне достаточной для победы на выборах. «Попутный ветер наполняет паруса Цезаря», — писал Цицерон Аттику в середине июня. Общие ожидания оправдались — Цезаря выбрали консулом следующего года вместе с одним из крайне консервативных сенаторов, другом Катона, Луцием Кальпурнием Бибулом. Во время пребывания в столице Цезарь заключил с Помпеем и Крассом союз, который мы привыкли называть Первым триумвиратом и который представлял собой, по сути дела, негласную договоренность между тремя людьми, пользовавшимися в Городе наибольшим влиянием.