Цирк приехал!
Шрифт:
Неожиданно во всю мочь закричал ишак. Грач испугался, завозился за пазухой и громко каркнул. И тут началось!
Проснулся и грозно зарыкал лев. Ему отозвались тигры и пантеры. Звери шипели, выли, ревели, царапали когтями полы клеток. На все голоса завизжали и залаяли собаки. Захохотал, совсем как человек, попугай. Это было страшнее всего.
— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Царица небесная… — испуганно зашептал Борька, крестясь на зеленые глаза в углу.
— Алло! Алло! Москва! Шестнадцать сорок!
— Отче наш, иже еси на небеси… Да будет воля твоя… Да приидет царствие твое… — шептал трясущийся Борька.
Грач каркал до хрипоты вместе со всеми, пытался вырваться из-за пазухи и дрожал от страха. Лошади бились в стойлах, стучали копытами, звенели уздечками. Тряслись и громыхали об пол железные клетки.
— Прости меня, господи! Спаси меня, грешника! — заорал Борька.
Ему казалось, что звери вот-вот выскочат из клеток, схватят его, растерзают, затопчут. Застыв от ужаса, он боялся пошевельнуться.
Услышав за своей спиной какой-то шум, он обернулся и увидел приближающийся свет. Борька метнулся в пустое стойло с сеном и зарылся в него с головой.
Сквозь травинки он увидел, как на пороге конюшни с фонарем в руке появился сонный дрессировщик в расстегнутой ночной рубахе поверх кальсон с болтающимися у щиколоток завязками и в стоптанных шлепанцах на босу ногу.
— Тихо, вы! — закричал дрессировщик на зверей, зевая и протирая рукой заспанные глаза. — Что случилось?
Яркий луч света заскользил по конюшне. Борька сжался в комок. Во рту его стало сухо. В нос бил запах пахучей травы. Она больно колола лицо и руки. Грач давно умолк, распластав жесткие перья, и совсем не двигался, тесно прижавшись к Борькиному телу. Звери продолжали бесноваться.
— Тихо! — снова крикнул дрессировщик, почесал поясницу, поставил фонарь на пол и поправил завязки от кальсон.
— Тихо! Тихо! — передразнил дрессировщика попугай. — Шестнадцать сорок! Цугц! Отдел эксплуатации! Скорее, барышня! Трр-р-р-р-р! Т-р-р-р-р-р! Дз-з-инь!
В полосу света попал выскочивший откуда-то испуганный мышонок.
Дрессировщик схватил грабли и застучал ими по полу. Обезумев от страха, мышонок продолжал метаться на светлом пятне. Дрессировщик поднял фонарь и повернул его лучом к воротам конюшни, словно показывая путь. Мышонок тотчас же выскочил на волю.
Звери начали постепенно успокаиваться.
— Дурак ты, дурак! — обратился дрессировщик ко льву. — Мышонка испугался! А ещё царь зверей!
— Дур-р-р-рак! — повторил попугай.
Постояв ещё немного, дрессировщик громко зевнул, крякнул и вышел из конюшни.
Борька расслабил мышцы, перевел дух и вытащил из-за пазухи мокрого, взъерошенного грача.
— Из-за тебя все, а не из-за мыша! — еле слышно шепнул Борька. — Знал бы, не брал с собой!
Борька проснулся от холода. Светало. Звери мирно спали. Тело затекло. На щеке отпечатались следы травы. Грач искал что-то в сене. Борька приподнялся на руках и зашуршал сухой травой. Из-за соседнего стойла высунулась морда длинногривой белой лошади.
— Малахит! — обрадовался Борька, вставая во весь рост.
Лошадь замотала головой и зазвенела уздечкой.
— Узнал! Узнал! На, Малахит! На! — радостно зашептал Борька, поспешно вынимая из кармана сахар.
Лошадь захрустела сахаром.
Грач, громко хлопая крыльями, перелетел на ящик с овсом в дальнем углу конюшни и начал хозяйничать в нем.
Лошадь съела уже четыре куска, но не стучала копытом и ни разу не высунула язык.
— Покажи язык, Малахит! Покажи! — просил Борька, протягивая лошади ещё кусок.
И этот кусок лошадь съела просто так.
— Покажи язык! Так нечестно! — чуть не плакал Борька. — Ну, Малахит! Ну!
— Во-первых, это не Малахит, а Аметист, во-вторых, как ты сюда попал, Рыжик? — раздалось за Борькиной спиной.
Увидев дрессировщика в кожаных галифе, старой майке, с длинным хлыстом в руках, Борька испугался.
— Ты что, немой, а, Рыжик? Откуда ты взялся? Что молчишь? Значит, это ты разозлил ночью зверей, а не мышонок?
Пришлось рассказать все, без утайки. Дрессировщик долго смеялся, обнажая прокуренные, но крепкие зубы.
— Значит, в артисты решил? А что бы ты хотел в цирке делать?
— Смешить… — ответил Борька.
— В клоуны, значит?
— В клоуны…
— А что умеешь делать?
У Борьки был коронный номер, который у соседских мальчишек пользовался особым успехом. Когда Борька его показывал, все они надрывали животики. Он сказал:
— Корчить рожи могу. И ушами двигать.
— Ну, ну…
Борька вышел на середину конюшни, снял с лица прилипшие сухие травинки, тряхнул головой и, немного пошевелив ушами, скосил глаза к курносому, веснушчатому носу.
Дрессировщик даже не улыбнулся. Он с сожалением смотрел на Борьку.
— Ещё по-петушиному могу… — сказал Борька упавшим голосом.
Он чувствовал, что все рушится. Дрессировщик молча крутил в руках плетеную косичку из суровых ниток. Борька покраснел со стыда, но все же кукарекнул. Два раза.
— Спасибо, — сказал дрессировщик, — не подойдет, брат…
Борька и сам понимал, что провалился.
— Ну, до свиданья… — сказал он со вздохом.
— Будь здоров, Рыжик! Не унывай!
— Грач, ко мне! — позвал Борька.
Птица вылетела из ящика и уселась Борьке на плечо.
Не глядя на дрессировщика, он, понурившись, направился к воротам конюшни. — Стой, Рыжик!