Цирк приехал!
Шрифт:
Глеб Андреевич из предосторожности запер на все внутренние засовы тяжелую железную дверь, отделяющую башню от храма. Войдя в комнату, где лежал в ящике удав, он не услышал ни малейшего шороха.
«Может, сдох», — ужаснулся Глеб Андреевич и постучал по стенке ящика. Удав молчал. Встревоженный не на шутку, Глеб Андреевич застучал громче. Удав зашипел. «Слава богу, жив!»
Ах, Глеб Андреевич, Глеб Андреевич! Не в ту стенку постучал! Постучал бы в переднюю, а не в боковую — услышал бы дребезжащий звук доски, поврежденной во время
Глеб Андреевич поднялся в мастерскую и прильнул к окну. Увидев внизу, у паперти, Сандро и дядю Доната, он очень удивился и зло прошептал:
— Тоже мощами интересуются, гады… Все вокруг гады. А староста хуже всех. Куда он пропал? Заболел? Умер?
Уже целую неделю ожидал его Глеб Андреевич, похудевший, заросший до глаз, перепачканный красками. Один в полутемной церкви, сырой и холодной. Без еды, без воды…
«Где этот проклятый староста? Может, уморить меня хочет, а потом ограбить?»
За подделку мощей и за сохранение тайны Глеб Андреевич столько золота получил, что можно новый цирк построить. Удав тоже дорого стоит. Не таких денег, правда, что Вонави выплатил. За них можно купить двух удавов, даже трех. Доверчивым дураком был Вонави.
Все золото при Глебе Андреевиче, зашито в пояс брюк. Он знает, что ему делать. Он убежит сегодня же. Вон сколько в углу веревок. Как раньше он не догадался? Все так просто. Через колокольню — и вниз. И осторожно спустить ящик. Так и будет! Он уйдет сегодня же.
Глеб Андреевич напряженно вглядывался в бурлящую толпу, заполнившую площадь, разыскивая глазами старосту. Какие-то рабочие и пионеры возились с церковными засовами. Красноармейцы с трудом отгоняли от паперти кликуш. Глухонемой юродивый, не замеченный ими, притаился в нише. Старосты не было.
«А может, его, подлеца, следователь на месте арестовал? — гадал Глеб Андреевич. — Вот и не успел он поп я с Фомой предупредить, что я в церкви заперт. Попался, болван? Неужели выдаст? Вряд ли! Скажет, как договорились: „Кругляков уехал в Омск“. И все поверят в это, идиоты! Али-Индус подумает, что я поехал поимку организовывать. Дудки! Теперь не нужны поимки! Ни городские, ни междугородные! И в Омск ехать незачем! С таким-то капиталом я махну в Нью-Йорк, в Париж…»
На площади стало тихо. Раздался лязг замков и скрип тяжелых дверей.
«Идите, идите! — злорадствовал Глеб Андреевич. — Будут для вас сюрпризы! Мощи так изготовлены, что ни один врач подделки не обнаружит. Ни один археолог! Не то что раньше, когда в раке полторы косточки гнилых лежало да ваты пуд».
Неделю назад принялся Глеб Андреевич за эту работу. Под миртой святого оказался маленький, почти детский череп. Под дорогим облачением — простой ветхий подрясник. В одном из старых валенков — человеческая кость, другой вообще пустой. Под подрясником вместо ребер — ржавая проволока. Внутри — труха всякая, моль дохлая. А на самом дне гробницы — костяная брошка с надписью «Наташа». Вот вам и мощи!
Глеб
Юродивый исчез. Глядя на слепца в синих очках с собакой-поводырем, которых не пропускали в церковь, Глеб Андреевич подумал:
«В храм с животными не пускают. Это грех. Всем грех. А мне, Глебу Андреевичу Кругликову, не грех. Меня батюшка пропустил. Да с кем? С удавом! А ведь змей — это дьявол. Так и на стенке нарисовано. Укутанная с головы до ног длинными волосами Ева протягивает Адаму румяное яблоко, а коварный змей подглядывает из-за дерева. Лобастый бог гневно смотрит на змея. Из-за него бог Адама и Еву выгнал из рая. Выходит, пустил поп черта в алтарь. Как же так, батюшка? Ай-яй-яй! Как не стыдно?»
У дверей храма показалась баба в клетчатом полушалке, откусывающая на ходу от куска хлеба. Глеб Андреевич почувствовал тошноту: «Ситненького бы кусочек! Не знаю, что бы отдал за него. Удава бы отдал!»
За эти дни было уничтожено всё. Просфоры, масло из лампад. Он окунал в лампады кусочки просфоры и запивал кагором, изображающим Христову кровь в таинстве причастия.
Шатаясь от голода, бродил Глеб Андреевич по церкви и дожевывал масляные фитили…
— Хамы! Мужичье вшивое… — шептал Глеб Андреевич, глядя на входящих в церковь.
Его так и подмывало ворваться на колокольню и ударить в колокол. Бить в колокола. Трезвонить на весь мир, трезвонить и кричать: «Я ненавижу вас, люди!»
Глеб Андреевич почувствовал слабость, отошел от окна и выпил немного воды из ведерка.
Вчера был дождь. Ведерко не удалось отмыть как следует, и вода отдавала ржавчиной и масляной краской, той самой, которой он гримировал мощи Симеона. Но и это счастье. Голод — ничто по сравнению с жаждой. Он за два дня выпил всю святую воду. Потом мучился. Он умер бы, если бы не вчерашний дождь…
— Ч-ч-ч-ё-р-р-т! Ч-ч-ч-ё-р-р-т! — раздалось из-за спины.
Глеб Андреевич поперхнулся и чуть не выронил ведерко. На решетке окна сидел Фрушка.
— Зачем ты снова прилетел, дрянь? — спросил Глеб Андреевич с отчаянием. — Снова мучить? Сводить с ума?
Ежедневно, по нескольку раз, являлся на башню Фрушка. Он болтал без умолку и чувствовал себя как дома. Напрасно гонялся за ним голодный Глеб Андреевич. Грач ловко увертывался и бесконечно чертыхался. Казалось, ему нравится дразнить этого злого бородача.
— П-р-р-и-вет! — сказал Фрушка, наклонив голову. «Ну и наглая тварь, — думал Глеб Андреевич. — Вор нахальный! Сначала пуговицу от сюртука оторвал и унес, потом жетончик от скелета… А ведь у грача, наверное, белое мясо, как у курицы…»
На этот раз Фрушка решил украсть костяную брошку. Он подлетел к ней, но Глеб Андреевич опередил грача, отогнал его и пришпилил брошку к своей тельняшке.
— Что, дрянь? Спер? На! Вот тебе! — Глеб Андреевич показал кукиш.
— Гут мор-р-р-ген! — миролюбиво ответил Фрушка, с завистью глядя на брошку.