Цирк
Шрифт:
– Сейчас же замолчи, Флора! Ты расстроена, взвинчена… То, что ты говоришь, просто смешно.
– Нет, я не замолчу… Ты с детства держала меня в рабстве, но теперь комедия окончена… Отныне и впредь я намерена жить по-своему, и что бы ты ни говорила, для меня это не будет иметь ни малейшего значения. И знай: я сойдусь с первым же мужчиной, который мне понравится. Мне надоело сидеть в девицах.
– Флора!.. Я не намерена выслушивать… Если ты сейчас же не замолчишь!..
– Надоело, слышишь!.. Надоело, надоело, надоело!..
Швырнув
Тишина в салоне сгустилась и казалась осязаемой. Мебель вдруг приобрела какой-то нереальный, неестественный вид. Рехина почувствовала колотье в висках и поискала рукой, где стол, чтобы опереться о него.
– Боже мой, боже мой, – простонала она.
Придя в себя, она увидела, что Лолита испуганно глядит на нее из угла. Кто-то настойчиво звонил у входной двери.
– Что же ты! – крикнула она девушке. – Разве не слышишь, что звонят? Почему ты смотришь на меня с таким дурацким видом?
Лолита убежала, не сказав ни слова. Несколько успокоившись, Рехина прошлась по комнате, ожидая, чтобы дыхание стало ровным. Спустя некоторое время девушка снова показалась в дверях и, передохнув, объявила:
– В гостиной сеньорита Эльвира… Она говорит, что зашла за сеньоритой Флорой, чтобы идти в дамскую хунту.
Рехина медленно вернулась к себе в комнату и снова взяла вышиванье.
– Если она пришла к сеньорите, – сказала Рехина расслабленным голосом, – попроси ее немного подождать. И сейчас же ступай к сеньорите в спальню, предупреди ее.
Хуана расстегнула свитер из ангорской шерсти и опустила молнию на юбке. Затем, стоя перед овальным зеркалом комода, она сняла с себя одежду и несколько секунд неподвижно созерцала свое отражение.
Ее гибкое, изящное тело стало за эту осень еще стройнее и тоньше – старые платья теперь широки в талии; резко выступившие скулы, казалось, снимали все лицо. «Немножко солнца и немножко спорта, – сказал осматривавший ее врач. – Поменьше книг и поменьше сигарет». Но врач, как и ее родители, уделял слишком много внимания мелочам и не решался называть вещи своими именами. Вместо того, чтобы смело браться за некоторые проблемы, он предпочитал оставаться в неведении.
Халат лежал на одеяле. Дрожа от холода, Хуана закуталась в него. Из-за двери до нее доносился шум льющейся в ванну воды. Как обычно, мать унесла шампунь вниз, чтобы вымыть собачонку. Убрав одежду, Хуана вышла из спальни и, опершись локтями о перила лестницы, вздохнула.
– Хасинта.
Бедняга глуха, как стенка. Без крика ее не дозовешься.
– Хасинта!..
По навощенному полу прошуршали осторожные, словно нащупывающие незнакомый путь, шаги. Затем Хуана увидела крашеные волосы матери, ее капот ядовито-зеленого цвета, ужасные тапочки.
– Это ты, Хуана?
– Нет, это бабушка.
Наступило молчание, мать, казалось,
– Чего ты хочешь?
– Хочу, чтобы Хасинта принесла мне наверх шампунь.
– Шампунь? Зачем?
Нелепые вопросы матери всегда приводили Хуану в бешенство.
– А как по-твоему – зачем?
– Ты хочешь принять ванну?
– Да.
– Ты собираешься вечером пойти куда-нибудь?
– Хасинта!
– Я с тобой разговариваю, дочь моя.
До чего же упряма! В жизни Хуана не встречала ничего подобного. Эта вечная мания все уточнять, до всего доискиваться.
– Извини… Я не слышала.
– Я спрашивала, пойдешь ли ты в кино.
– Нет. Не знаю.
– Знаешь, какая картина идет в «Гайярре»?
– Нет.
– Адела сказала мне, с Монтгомери Клифтом.
– Может быть.
– Не помню точно, как она называется… Но думаю, это занимательно.
– Ради бога, мама!.. Если я постою здесь еще минуту, я схвачу насморк.
Серый узел волос с голубыми переливами еще долго не двигался с места. Затем мать исчезла, бормоча:
– Ладно, ладно… Я скажу ей.
Когда Хуана кончила мыться, часы в коридоре показывали ровно десять. В один миг она натянула кожаную курточку и темно-синие брюки. Внизу семья была уже в сборе. С огромным трудом Хасинте удалось уложить спать Нану, которая впервые надела сегодня свой новый костюмчик, была страшно возбуждена и кричала истошным голосом, когда ее раздевали. Панчо гордо расхаживал по комнате все еще в ковбойском наряде с двумя револьверами у пояса; Викки, лежа на диване, как те красавицы, портреты которых она видела в журналах, приводила в порядок ногти; в кресле у радиоприемника папа жадно слушал новости.
– Ну, дети… – Когда мать обращалась к своим домашним, она говорила тоненьким голоском, верно считая это весьма изысканным, хотя это было просто смешно. – Ужин на столе.
Не говоря ни слова, Хуана заняла за столом свое обычное место и молча ждала, когда остальные последуют ее примеру. Папа усилил звук приемника, чтобы не упустить в новостях ни единой запятой. Викки взяла дешевенький роман и прислонила его к кувшину с вином. Панчо стал коленками на подушку, положенную на сиденье, и приподнял крышку супника.
– Уф! Опять рыбный шуп.
Мать, соблюдая строгую очередность, разлила суп большой ложкой, каждый поблагодарил ее. Все это превратилось в обряд, все повторялось: хриплый голос диктора, шумное хлюпанье Панчо, звяканье приборов о тарелки. С жестоким удовлетворением Хуана подмечала полное совпадение всех деталей: отец делал большие глотки в промежутках между новостями, мать подносила ложку ко рту с подчеркнутым отвращением, по-мышиному откусывая рыбу зубками, радио вещало о столетних старухах, о пламенном поклонении древнейшей реликвии. Потом Панчо стучал ножом о тарелку: