Цирк
Шрифт:
– Мокрая курица!.. Вот ты кто! – кричал он. – Мокрая курица в штанах.
Изумленная Элиса продвинулась вперед, чтобы лучше видеть происходящее. Костюм Канарца был залит вином, рубашка изодрана, глаза его сверкали яростью, лоб был в синяках, словно он бился головой о стенку.
– Ты хорошо меня слышишь? – повторил он, – Мокрая курица в штанах!
Когда публика оправилась от минутного оцепенения, ее обуяла ярость. На Канарца обрушился град ударов. Продолжая размахивать руками, точно одержимый, он был наконец выволочен из толпы.
…Не
Когда Селия вернулась к обеду домой, в комнате на туалетном столике ее ожидал букет гладиолусов и тубероз. Он был завернут в целлофан, как и букет, присланный накануне, и не было никакой нужды распечатывать конверт, чтобы выяснить, кто его прислал. Хотя Селия, входя, громко хлопнула дверью, ни Сантьяго, ни Матильде не подали виду, что заметили ее приход. Оставив букет в ее комнате, они, верно, решили отложить расспросы до того момента, когда все сядут за стол. Пока что Матильде возилась вместе со служанкой на кухне, а Сантьяго в своем кабинете, усевшись в кресло, притворялся, будто читает газету.
Селия бросила пальто на спинку стула и остановилась у зеркала. По контрасту с лихорадочно горящими темными глазами щеки ее казались бледными и даже впалыми. Лежавшее на уголке стола препроводительное письмо дона Хулио настоятельно требовало к себе внимания. Селия резко протянула руку и сделала движение, чтобы порвать его. Но, передумав, она вытащила карточку из конверта и бросилась на постель, решив прочесть ее лежа.
«В знак неизменного чувства, – гласила надпись, – от вашего друга, который умеет ждать, – Хулио Альвареса».
Селия положила карточку на столик и лениво смежила веки. Сквозь дремоту до нее доносились звяканье кухонной посуды, шаги Матильде, которые нельзя было спутать ни с чьими другими, шумные вздохи прислуги, беготня детей, игравших в коридоре в прятки, и приглушенная музыка по радио.
Когда Селия пришла в себя, Матильде уже была в ее комнате, радио громовым голосом передавало последние известия, свет, проникавший сквозь жалюзи, испещрял ковер желтыми полосками.
– Что с тобой? – спросила Матильде. – Ты плохо себя чувствуешь?
– Плохо? – переспросила Селия. – Почему я должна плохо себя чувствовать?
– Ты лежала на кровати с закрытыми глазами, и я подумала…
– Я только что с прогулки и немного устала.
Наводящие вопросы сестры всегда приводили ее в бешенство. Селия приподнялась на постели, как бы давая понять, что разговор окончен, но Матильде не двинулась с места и продолжала ее разглядывать.
– Ты мало спишь, – сказала она наконец. – Сегодня ты могла бы отдохнуть… Не понимаю, почему ты так рано встала.
– Мне не спалось. Вчера у меня кончились таблетки.
– Брось ты эти таблетки, – воскликнула Матильде. – Сколько раз нужно говорить тебе, что они только причиняют вред?
– Сеньора Ровира принимает
– Сеньоре Ровире шестьдесят лет.
– Не понимаю, какое это имеет отношение к тому, о чем я говорю.
– А я понимаю… Нелепо, когда девушка твоего возраста вынуждена принимать пилюли перед сном.
Просто удивительное упорство! В жизни Селия не встречала ничего подобного. У нее невольно вырвались слова:
– Не моя вина, что я не могу спать.
Она тут же поняла, что совершила ошибку. Глаза Матильде заблестели.
– Заблуждаешься, – сказала она. – Если бы, вместо того чтобы вести такую жизнь, какую ты ведешь, ты хорошенько поразмыслила над своим будущим, все немедленно изменилось бы.
– Изменилось? – хрипло спросила Селия. – Это каким же образом?
– Посмотри на меня. С тех пор как я вышла за Сантьяго, все представляется мне в другом свете. Я стала другая. Совершенно другая женщина.
– Ради бога, – сказала Селия, расстегивая блузку. – Я хочу переодеться.
С явной досадой Матильде повернулась на каблуках. Раздеваясь, Селия услышала, как она сказала:
– Поторапливайся. Обед на столе.
Когда спустя некоторое время она вошла в столовую, Сантьяго и Матильде, глядя в окно, сидели на софе и ждали ее.
Селия заняла свое место во главе стола. Зять промямлил молитву. Затем Матильде потрясла колокольчиком, призывая служанку:
– Эулохия!..
Начали есть. Как обычно, на обед было гороховое пюре. Пюре, свиная колбаса и филей были любимыми блюдами Сантьяго. И хотя Матильде заставляла готовить их каждый день, незаметно было, чтобы муж пресытился ими. Обычно он даже съедал несколько добавочных порций. Матильде торопливо жевала и зорко следила за мужем. Едва его тарелка пустела, она сразу же наполняла ее снова.
– Ешь, золотко, – говорила она ему. – Вот тебе еще горошку.
Сантьяго позволял заботиться о себе, Он жевал медленно и почти не утруждал себя словами. Когда он хотел пить, он ограничивался тем, что протягивал свой стакан. Матильде тотчас же наливала ему воды. По правде сказать, она, казалось, для того только и родилась на свет, чтобы наполнять ему стакан. Ou подносил его к губам, что-то невнятно буркнув – такова была его обычная манера выражать благодарность.
– Золотко, – говорила она, – подай мне свою тарелку.
На этот раз за столом было еще тоскливее, чем обычно. Дух дона Хулио, казалось, витал у них над головами. Сантьяго и Матильде, словно сговорившись, молчали, и в их молчании ей чудилась угроза. Дети перестали кричать, радио умолкло, слышалось лишь звяканье приборов о тарелки.
Селия, во власти наваждения, обвела вокруг себя взглядом. На миг глаза Матильде и Сантьяго встретились с ее глазами, и вдруг гнетущая тревога, терзавшая ее все это время, вылилась в острый и бурный приступ паники. Не в силах владеть собой, она резким движением отодвинула стул и уронила вилку в стакан.