Цирк

Гойтисоло Хуан

– Дай-ка мне, дай-ка мне, – закричала Ненука, увидев, что она прячет телеграммы в карман блузки. – Я хочу посмотреть…

– Ах, вот как? – сказала Лус-Дивина жестоко. – Что ж, останешься при своем желании.

* * *

Обедать кончили в три. Как он и ожидал, женщина, прислуживавшая в баре, была не в состоянии разменять его несуществующую купюру достоинством в тысячу песет, и Ута одолжил у шофера нужную ему сумму. На остаток он

купил сигареты и коньяк. Бар стоял на Каталонском шоссе, но им пришлось свернуть в сторону, чтобы заехать на почту и дать телеграмму.

– Кому телеграмма, шеф? Дону Хулио?

– Нет, – сказал Ута, – алькальду.

– Алькальду?

– Сомнительный тип. Нечисто играет.

– Вы включили его в список?

– Сейчас сообщу ему об этом.

Ута взбежал по лестнице и толкнул застекленную дверь. В помещении не было ни души. Только барышня лет под сорок дремала за окошечком. Вздрогнув при звуке его голоса, она проснулась.

– Будьте добры, дайте мне бланк, – сказал Ута. – Бланк для телеграммы.

Барышня протянула ему листок. Ута вытащил из кармана ручку и написал фамилию Элисы. Кончив писать, он вернул бланк телеграфистке. После небольшого размышления он попросил еще один бланк.

– Это для дона Хулио, – сказал он.

Снова склонясь над пюпитром, он рыгнул и сокрушенно поднес руку ко рту. Наблюдая за ним из окошечка, барышня проявляла явные признаки тревоги.

– Дон Хулио – мой старый друг, – пояснил Ута. – Я всегда телеграфирую ему, когда путешествую. Теперь я собираюсь его пришить.

Барышня через силу улыбнулась; ее девственно-желтое лицо стало похоже на маску.

– Сколько я вам должен? – спросил Ута.

– Двадцать пятьдесят.

– Возьмите.

Она порылась в ящике.

– Вот сдача.

– Нет. Это вам.

– Мне?

– Да. За ваше хорошенькое личико.

На улице Джонни и механик воздавали должное коньяку.

– Что, шеф, уже телеграфировали ему?

– Да, – сказал Ута, влезая в такси. – Он уведомлен.

– Ну, пусть с ним ничего не случится, шеф.

– Вот, вот, – захлопал в ладоши пьяный механик. – Пусть с ним ничего не случится.

* * *

Пабло пробирался между стайками ребятишек, окружавших тележку продавца сластей. Чем ближе он подходил к раздевалкам, тем гуще становилась толпа зевак. На уступах стадиона, обращенных к солнцу, публика выражала свое нетерпение хлопками и свистом. Пабло несколько раз огляделся вокруг, но нигде не мог обнаружить Хуану.

У входа в кабинки Тарраса и вратарь ждали, когда их товарищи кончат переодеваться. Пабло все

знали как менеджера Атилы, и он имел сюда свободный доступ. Перед каждой игрой и после нее он помогал своему другу раздеваться, шнуровал ему бутсы, растирал ему руки и ноги. Оставалось всего пятнадцать минут до начала встречи, но Атила еще не явился. Пабло положил сумку с вещами в душевой и вернулся на поле. У дверей Тарраса и вратарь потешались над Хуаном Божьим человеком.

– Поди-ка сюда, – говорил Эрнесто.

– Скажи «четверг».

Дурачок показывал два ряда зубов и протягивал руку:

– Табак.

Тарраса хлестнул его прутиком.

– Ты подлипала: только и думаешь покурить на даровщинку.

– Ну, скажи «четверг».

Но Хуан Божий человек снова протянул руку.

– Табак, – сказал он. – Табак.

– Знаете историю про «четверг»? – спросил Тарраса.

Пабло отрицательно покачал головой. Кое-кто из зевак подошел поближе, чтобы послушать. Прекрасное лицо Хуана Божьего человека безмятежно улыбалось.

– Несколько лет назад какие-то типы из Барселоны развлекались, таская его в… значит… один раз в неделю – по четвергам. С тех пор каждый раз, когда ему хочется туда сходить, он как заведенный начинает трезвонить на всех углах: «Сегодня четверг», ну точь-в-точь, как уличный разносчик.

Среди слушавших поднялся смех.

– Значит, ты любишь шляться по бабам, а, бездельник?

– А как насчет винца? Выпить тоже не прочь?

– С того дня, как я напоил его до полусмерти, он и в рот не берет.

– Гляди-ка, тут есть кувшин.

– А ну, дай мне его.

Тарраса поднес кувшин к лицу Хуана Божьего человека.

Улыбка сползла с лица идиота.

– На, пей.

Глаза Хуана Божьего человека сверкнули странным блеском.

– Нет, нет, – сказал он.

Тарраса опрыскал его лицо из кувшина. Хуан Божий человек издал слабый стон. Довольные зрители смеялись:

– Давай, пей.

– Скажи «четверг».

– Нализывайся, чего там.

Пухлые губы Таррасы под нахальными черными усиками улыбались.

– Я дал ему бутылку девяностоградусного спирта, разбавленного коньяком. Он вылакал ее в один присест. Потом мне рассказывали, что он завывал целую ночь.

– Ты хорошо сделал, – одобрил Эрнесто. – Это прибавит ему смекалки. Научит и отцу родному не доверять.

Окруженный кольцом зевак, Хуан Божий человек, дрожа, взирал на кувшин.

– Ладно, – сказал Тарраса, считая номер оконченным. – На этот раз я тебя прощаю. Давай, катись отсюда, не канючь.